Концепция
Выпуск №7
  • <
  • 7 
  • 6 
  • 5 
  • 4 
  • 3 
  • 2 
  • 1 
  • >

Ты - это не твоя работа

 

 

Дауншифтинг. Новое правило отказ от всяческих правил

 

            О, до чего мне стыдно

 Слушать, лежа в тени,

 Песню посадки риса.

                               Исса

 

I

Отношение к труду всегда было определяющим вектором человеческого существования. Несмотря на то, что с момента своего появления человек вынужден был тяжким трудом «добывать пропитание себе», само отношение к труду претерпевало изменения на протяжении истории человечества. В древнейших мифах Месопотамской культуры создание человека осмысливается в контексте его трудовой деятельности, причем, носящей принудительный, непрерывный характер. Ведь, изначально, боги творят человека именно для того, чтобы он работал на них.

Конечно, нам тяжело судить достоверно о столь отдаленной эпохе, но мы можем предположить, что уже на ранних этапах исторического развития человек воспринимал труд и трудовую деятельность в целом, если, не как наказание, то, по крайней мере, как неизбежную необходимость (по поводу труда–наказания и труда как пытки см.: Февр, 1991: 364–371). Дальнейший ход истории человечества демонстрирует, по меньшей мере, два вида восприятия труда человеком. Условно говоря, их можно обозначить как «труд–благо» и «труд–наказание». Если мы обратимся к истокам европейской культуры, а именно к периоду ее формирования, то уже на этапе греческой архаики обнаруживают себя оба указанных типа восприятия.

 

 

Так, в ставшем крылатым выражении Гесиода: «Трудись – и преуспеешь», сконцентрировалась позиция земледельческого населения полиса, для которого сам по себе физический труд, безусловное наказание, но он же, и способ достижения богатства и, в конечном итоге, возможность добиться положения в обществе. В труде как таковом нет ничего позорного: «Нет никакого позора в труде, позорно безделье», провозглашает Гесиод. И надо сказать, что пафос поэмы, защищающей нелегкий труд земледельца, «угодный богам», направлен, не в последнюю очередь, против морали иного свойства. А именно, морали обедневшей аристократии, в среде которой, по утверждению Аристотеля, считалось позорным трудиться, что и привело к плачевным для нее последствиям, полному разорению.

 

 

Своего апогея презрение к трудовой деятельности в эпоху Античности достигает в период Римской империи, выстроившей свою хозяйственную жизнь на тотальном применении рабского труда. Описывая римское общество, Плиний Старший пишет, что римляне ходят чужими ногами, видят чужими глазами, приветствуют встречных, пользуясь чужой памятью, живут чужими трудами. Они оставляют себе лишь наслаждения. Через сто лет ему будет вторить Лукиан, для которого такое положение является уже вполне естественным.

Он предупреждает, что если некто окажется Фидием или Поликлетом и создаст много дивных творений, то такое искусство все станут восхвалять, но никто, увидевший эти произведения, не захочет быть таким же, если он только в своем уме. Ведь все будут считать творца тем, чем он и окажется на самом деле – ремесленником, умеющим работать и жить трудом своих рук. Интересный нюанс – для Гесиода добросовестный труд приводит, в конечном итоге, к почету: «Если ты трудишься, – скоро богатым на зависть ленивцам, /Станешь. А вслед за богатством идут добродетель с почетом», тогда как для римлян подобная метаморфоза уже невозможна.

 

 

Средние века в целом продолжают традицию пренебрежительного отношения к труду, характерную для поздней Античности. «Это презрение затрагивает весь класс laboratories, работников, всю массу низших слоев, в противоположность высшим слоям, oratores и bellatores, тем, кто молится и сражается, то есть духовенству и рыцарству», – так описывает Ле Гофф «первоначальное общество» Средневековья в его отношении к труду. Но в XI–XIII в. происходит то, что с полным правом можно назвать «революцией в умах», «...труд перестает быть объектом презрения, знаком низшего положения, становится достоинством» (Ле Гофф, 2002: 72).

Отныне начинает происходить постепенное обретение ценности труда, касающееся вначале только лишь представителей третьего сословия, да и то, в наиболее урбанизированных областях христианского мира, как, например, в Италии. И, хотя, здесь мы по–прежнему, сталкиваемся с позицией двойственного презрения – презрения старой знати по отношению к тем, кто работает и презрения последних к бездельникам, все же, именно, в эпоху позднего Средневековья начинает складываться то отношение к труду, которое в полной мере можно наблюдать в постреформационное время в среде протестантов.

 

 

Трудовая протестантская этика во многом способствовала сложению того типа капитализма, который мы обнаруживаем в Западной Европе, и для которого характерно полагание труда в качестве одной из главных добродетелей. Конечно, нельзя упускать из внимания то влияние, которое оказало на формирование нового отношения к труду французское Просвещение, в частности, изданный просветителями «Толковый словарь наук, искусств и ремесел», поставивший ручной труд на одну ступень с искусством. «Энциклопедия» открыла, пожалуй, новую страницу во взгляде на труд, сделав его предметом описания.

Само же понятие труда, в качестве предмета философско–теоретического анализа, появится позднее, в работах таких ученых как Зиммель, Вебер, Маркс и др. Включение данного понятия в обширный теоретический дискурс станет показателем изменившихся социально–политических условий и историко–культурной ситуации в целом, в которой «молчащее большинство» постепенно начинает обретать если не свой голос, то, по крайней мере, тех, кто хотел бы его услышать. Для «массового человека» труд по–прежнему предстает как «...усталость, тяжесть, трудность, а там, где эти свойства не обнаруживаются, мы не имеем дела с настоящим трудом.

С чувственной стороны труд представляет постоянное преодолевание импульсов к спокойствию, удовольствию, облегчению жизни, причем имеет второстепенное значение замечание, что беспрепятственное подчинение этим импульсам может сделать жизнь в тягость, ибо тягость неделания чувствуется лишь в очень редких, исключительных случаях, тогда как тягость труда не чувствуется лишь в редких, исключительных случаях» (Зиммель, 1996: 481). Подчеркивая значимость труда, как одной из трансцендеталий наряду с жизнью и языком, для новой эпохи, М. Фуко пишет: «Начиная с Рикардо, труд, отстранившийся от представления и обосновавшийся в той области, где она не имеет власти, организуется уже в соответствии со своей собственной причинностью» (Фуко, 1994: 280).

 

 

Из непрерывной длительности, сопровождающей человека на протяжении всей жизни, трудовая деятельность постепенно начинает обретать дискретность, распадаясь на сферы строгой заданности и возможной вариативности. Анализируя специфические особенности информационного, сетевого общества, Кастельс отмечает, что одной из главных черт информационно–технологической парадигмы, которая и лежит в его основе, является гибкость. Причем, гибкость относится как к системе производства и общества в целом, так и к системе труда и рабочего времени. Исследования, проведенные в индустриально развитых странах, показали, что в последние десятилетия прошлого века появилась тенденция к сокращению рабочего времени совместно с возрастающим разнообразием рабочих графиков. (Кастельс, 2000: 7.5).

Постепенно происходит дифференциация продолжительности рабочего времени среди различных рабочих групп. Наряду с существованием стандартизированных жестко фиксированных графиков работы все более возрастает доля гибких временных графиков. В новых условиях меняющихся производственных отношений возможно прогнозировать, что рабочее время в своем традиционном понимании будет постепенно терять центральной положение во времени жизни индивида.

Но при этом необходимо отметить, что речь идет в первую очередь, о времени, связанном с нормированным рабочим днем. Тогда как переход к гибким графикам приведет к увеличению трудовой нагрузки, что особенно заметно уже для топовых управленческих позиций. И в этом случае наблюдается совершенно обратная ситуация, когда ненормированный рабочий день полностью подменяет собой время жизни.

Подобное положение дел не является абсолютно новым, но то отношение к труду и трудовому времени, которое прежде было распространено в интеллектуальной и творческих сферах труда, теперь востребовано повсеместно. Превращение досуга в труд для тех, кто не мечтал с детства стать менеджером высшего звена на предприятии, оборачивается парадоксальной ситуацией, когда не труд становится наказанием, а вся жизнь превращается в него. Не удивительно, что именно в сложившейся ситуации начинает складываться традиция нового отношения к труду и досугу, носителем которой стало движение «дауншифтинга».

 

 

Дауншифтинг, буквально «движение вниз», представляет собой сознательный добровольный отказ от движения по карьерной лестнице, зачастую связанный с понижением социального статуса и ухудшением материального положения, для освобождения времени досуга и посвящение его другим, не связанным с работой видам деятельности. Одной из отличительных черт дауншифтинга является не просто движение вниз, а «скатывание» с уже завоеванных, достаточно высоких позиций. Некоторые авторы предтечей дауншифтиров считают образ Диоклетиана, удалившегося в поместье для выращивания капусты. Такое продление истории дауншифтинга скорее похоже на шутку, в которой, как известно, всегда есть «доля шутки».

Действительно, как явление дауншифтинг не представляется абсолютно новым в культуре. Мы можем обнаружить достаточное количество частных примеров, когда некто отказывается от заоблачных карьерных перспектив ради жизни, в которой есть место для личной свободы и личного досуга. Достаточно вспомнить историю, рассказанную Д. Коуплсндом (Коупленд, 1998), где социальный протест личности против навязываемых ценностей общества потребления приводит героев к самоизоляции в узком кругу единомышленников.

Но ситуация 70–ых, а именно она описывается в романе, несколько отличается от того, что мы можем наблюдать в наши дни. В последнее время происходит все более широкое распространение идей поиска своего истинного Я, вокруг которых объединяются люди совершенно различного социального статуса и профессиональной деятельности. Так, согласно исследованиям, проведенным в 2003 году Australia institute ( www.tai.org.au ), 23 процента австралийцев в возрасте от 30 до 59 лет сознательно пошли на понижение своего материального уровня жизни (Breakspear, Hamilton, 2004).

Причем, как утверждают сами респонденты, главным мотивом для дауншифтинга стало стремление получения удовлетворения от жизни, которое заключает в себя и большее количество времени для общения с семьей и заботу о здоровье, и гармонизацию всех сторон жизни в целом. Подобная ситуация складывается и остальных развитых странах. Движения дауншифтеров существуют в Соединенном Королевстве, Франции, США, а в России не так давно появилось одноименное Интернет–сообщество. Во многих странах дауншифтинг рассматривается учеными как быстро набирающий силу социальный фактор, способный влиять на атмосферу общества, который по прогнозам, в скором времени сможет обрести и политический вес (Breakspear, Hamilton, 2004).

 

 

Связано ли широкое распространение данного явления с наступлением эры изобилия или это естественная реакция на все более усугубляющееся материалистичность современного общества («83 процента австралийцев считают, что наше общество слишком материалистично...» (Breakspear, Hamilton, 2004)? Думается, что правомерно признание обоих факторов. «Классический дауншифтинг», как определенная тенденция в отношении к трудовой деятельности и досугу, появляется и распространяется в первую очередь в странах со стабильными экономиками. И дело не в том, что, как считают некоторые авторы, для «движения вниз» необходимы накопления, которые позволят обеспечить существование во время пребывания на Гоа («гоашифтинг»).

Ведь, последний скорее относится к ситуации рантье, в которой приоритет принадлежит не отказу от беспрестанной гонки в обществе потребления, а стремлением обеспечить себе нишу в этом обществе вне зависимости от сложившейся конъюнктуры. Тогда как то, что мы можем назвать «истинным» дауншифтингом, в первую очередь, мотивирован поиском своего истинного Я и наиболее полной реализацией творческого потенциала личности. То есть различие здесь, скорее, в расстановке акцентов мотивации, а нее во внешних проявлениях.

Вообще, степень удовлетворенности от предпринятых решительных изменений в собственной жизни, зависит, как представляется, в немалой степени, от поставленных целей и системы ценностей. Не секрет, что около трети из тех, кто все–таки решился на дауншифтинг, остались недовольны понижением доходов, а часть вообще пожалели о предпринятых действиях. Можно предположить, что те дауншифтеры, которые достигли желаемого, имели ясное представление о том ради чего, собственно, они предпринимают «движение вниз».

Более того, многие из тех, кто изменил свою жизнь, само направление движения интерпретируют иначе: «Они часто говорят, что не воспринимают себя, двигающимися «вниз», в каком–либо ином смысле, кроме как денежного. Для них финансовый аспект стал менее важным... В любом случае, они не ощущают снижения, наоборот, для них типично ощущение собственной успешности, движения к новому стилю существования, в котором проявляются ранее подавляемые аспекты их личности и их жизни» (Breakspear, Hamilton, 2004).

 

 

То есть более правомерно было бы говорить об «апшифтинге», если исходить из самой сущности явления, а не его восприятия социумом. Очевидно, что если появившийся досуг посвящен открывшимся возможностям в творчестве, общении с близкими и природой, в конечном итоге, всему тому, на что не хватало времени из–за напряженного рабочего графика, то дауншифтинг приносит ощущение наполненности жизни и открывает перспективы самореализации. В противном же случае, при отсутствии явных целей и представлений о том, что именно хотелось бы изменить, появляется чувство неудовлетворенности и сожаления. Говоря иначе, появившийся досуг оказывается нечем заполнить, так как не осознана сама его необходимость.

Вообще, проблема соотношения роли трудовой деятельности и досуговой представляется одной из наиболее актуальных при рассмотрении дауншифтинга как социокультурного феномена. И именно в этой области возможна констатация некоторых новых тенденции, которые в скором времени, вероятно, станут доминирующими. Во–первых, трансформируется само представление о труде, который теряет свое главенствующее и структурообразующее положение в жизни человека, вытесняясь в область долженствования. Теперь трудовая деятельность все чаще востребована индивидом лишь в целях поддержания жизненного оптимума.

Иначе говоря, человек должен трудиться, так как представляет собой существо биологическое, для функционирования которого необходима пища. В то время как успешность, самореализация и другие жизненные ценности переносятся в сферу досуговой деятельности. И, во–вторых, как следствие, происходит реструктуризация самого досуга, в область которого помещается сама экзистенция. В досуговом пространстве акцент переносится с отдохновения и времени безделья на активную деятельность, связанную с постижением смысла своего существования, различными практиками самореализации и насыщенной интеллектуальной деятельностью.

Целью такой деятельности становится гармонизация как внтуриличностного аспекта, так и всего контекста существования человека, включая природу и общество. В данном случае мы имеем дело с явлением, которое условно можно было бы обозначить как «экологический досуг». Перефразируя Маклюэна (Маклюэн, 2007: 182–183), можно сказать, что современное общество, освобождаясь от специалистского рабства, обретает свои точки опоры в досуге, означающем жизнь, полную человеческого достоинства, в которую человек вовлекается целиком.

 

 

Несмотря на широкое распространение в последнее время движения дауншифтинга, очевидно, что данное явление пока является маргинальным, находящимся за пределами признаваемого и одобряемого общественным мнением поведения. Парадоксально, что тенденция, возникшая внутри персоналистского общества, как крайнее выражение индивидуализма, вошла в противоречие с общепризнанными нормами, при попытке реализации ценностей данного общества и внедрения их в повседневную жизнь.

Естественно, что такое положение рождает определенные трудности для тех, кто последовательно решил отказаться от навязываемых унифицированных стандартов «правильной жизни». Но, учитывая поливариантность современной культуры в целом, при которой оказывается возможным как следование любой из существующих традиций, так и создание собственной, можно предположить, что в скором времени дауншифтинг войдет в сферу новой традиционности. В целом, современный человек, определяемый через деятельностную позицию, оказывается свободен от монотонности проявления своей активности.

Трудовая и досуговая позиции, сменяя друг друга, позволяют в достаточной степени реализовать себя. При этом мы оказываемся вольны разделять эти позиции или принимать их целостно, что происходит, например, в рамках творческих специальностей, в науке и т. д. Более того, и продуктивность деятельности будет восприниматься в достаточной мере субъективно. Презентация результатов труда во многом влияет на статус индивида, определяя его место в социокультурных порядках. В этом плане демонстративный отказ от неэффективной, рутинной деятельности предполагает переход к иной ценностной стратегии, ориентированной на высокую степень креативности, определяющей возникающие новые коммуникативные практики, во многом стимулируемые развивающимися информационными технологиями.

 

II

Английское слово «дауншифтер» потеряло в России свое первоначальное значение. Для Запада это сознательный отказ от успешной карьеры, потеря в деньгах ради душевного спокойствия и нарочито простой жизни. В России бы сказали: с жиру бесятся. У нас тоже такие встречаются – вспомнить хотя бы известный фильм тележурналиста Андрея Лошака, герои которого – небедные экс–бизнесмены – меланхолично проедают свое состояние на пляжах Гоа. Это настоящий, классический дауншифтинг, означающий, по сути, сознательное движение вниз по социальной лестнице. Но гораздо популярнее у нас становится другая разновидность эмиграции. Россияне уходят в пожизненный заграничный отпуск не оттого, что работа достала, а оттого, что выбор для карьериста в России не слишком–то и велик, а условия жизни по–прежнему тяжелы. Дауншифтерами назвать их сложно: ведь если человек не испытывает недостатка в деньгах и чувствует себя хорошо – разве это движение вниз? И этот отъезд к теплым морям может стать массовым: деньги на отъезд внезапно появились у миллионов людей.

 

 

На пляжах Индийского и Тихого океанов российские дауншифтеры карьеру строить тоже не собираются. В их планах – пользоваться тем, что доставшиеся им квартиры стоят, как вилла на берегу океана. Необязательно даже продавать недвижимость – достаточно сдать ее в аренду и вечно тешить себя мыслью, что в любой момент можешь вернуться «к цивилизации». А вот второй идеал дауншифтера – упрощение жизни – русским не нужен. Уезжая в теплые края, они, как правило, повышают уровень жизни. И обретают свободу, которой у них не было дома. Это не только свобода принимать наркотики и ходить голым, что так привлекает их западных единомышленников, а еще и свобода открыть свое маленькое дело и не видеть при этом алчные лица чиновников и бандитов. Ну и наконец, там, куда они едут, весело и, главное, тепло.

Для комфортного существования в самых популярных для дауншифтинга странах Южной Азии достаточно $400–600. «Любую, самую маленькую и плохую из 4 млн московских квартир можно сегодня сдать за эту сумму», – говорит вице–президент Российской гильдии риэлтеров Константин Апрелев. В эту категорию попадает до половины квартир в ближнем Подмосковье, около трети питерских и 5% квартир в крупных городах – итого около 5 млн квартир.

Возможность эта появилась недавно, а потому движение дауншифтинга пока не набрало силу. «С 2000 года арендные ставки на квартиры выросли в России в 5–6 раз, – говорит Апрелев, – на рубеже веков за $500 в месяц можно было сдать лишь элитные квартиры в пределах Садового кольца, их было не более 100 000».

Таким образом, число тех, кто может жить за рубежом, сдавая свою жилплощадь, за последние 6 лет выросло в 50 раз – с 300 000 до 15 млн человек. И многие их этих миллионов наверняка хотели бы превратиться в рантье где–нибудь в Таиланде.

 

Беглецы в рай

Андрей и Ирина Кувшиновы приехали в Таиланд всего месяц назад. «В прошлом году мы просто ездили отдыхать. Но когда возвращались в Россию, у нас проблемы были на паспортном контроле. Нас в отстойнике два часа продержали. Я уже тогда подумал: может, послать все к черту и прямо сейчас улететь обратно», – говорит Андрей.

Они родились и жили на Камчатке. Турпутевка в Таиланд была первой в их жизни. Андрей работал в автосервисе и ремонтировал подержанные японские иномарки. Ирина была бухгалтером в фирме, но семейных накоплений и продажи квартиры оказалось достаточно, для того чтобы отправиться в Таиланд присматривать себе небольшой бизнес.

«Решение приняли быстро. Андрей только одну ночь бессонницей помучился», – говорит Ирина. Сейчас Кувшиновы сбираются купить небольшой салон красоты, или кабачок, или магазинчик – к консенсусу пока не пришли. Но главное для них, что российские проблемы остались позади. «На Камчатке, несмотря на все наши президентские программы, детей просто не хочется заводить. Приличной школы нет, с детсадом проблема, а на улицу его просто выпустить страшно», – говорит Андрей. А в Таиланде бытовые проблемы решаются дешево и просто – даже уборщицу можно нанять за 600 батов (500 руб.) в месяц.

«Одни сознательно строят свою карьеру для достижения финансового благополучия, потом переключаются на отдых, а другие уезжают из–за кризисной ситуации, – говорит эксперт Института социальных систем МГУ Дмитрий Бадовский. – При этом кризис может быть любым – например, человек чувствует, что у него нет перспектив». Людей первого типа много на Западе, особенно в Европе, а в России больше тех, кто «спасается бегством от проблем».

 

 

Начав в 90–х с Гоа, наши «беглецы» постоянно осваивали новые территории. Теперь «русских под пальмой» можно встретить и в Латинской Америке, и в Восточной Европе, и в более «цивилизованных», чем Индия – в западном смысле конечно, – азиатских странах. Например, в Таиланде – он давно считается столицей мирового дауншифтинга, а теперь и у русских становится все более популярным; может быть, скоро даже обгонит Гоа. На днях в Таиланде стал действовать безвизовый режим для россиян. В отличие от подернутого дымкой от «косяков» Гоа он больше подходит желающим заняться скромным бизнесом без лишнего напряжения.

«У людей, которые не способны к карьере менеджера, к сожалению, почти нет другого выбора в России, – говорит Дмитрий Бадовский. – Единственная альтернатива для них – идти на заведомо низкую зарплату, например, в бюджетную сферу». В России люди «выгорают» из–за невозможности сменить даже не работу, а вид деятельности. Да и вообще, говорит Бадовский, с начала стабилизации в 2003–2004 годах социальные лифты, которые быстро поднимали людей в 90–х, тоже замедлились, а новых возможностей, кроме госслужбы, не появилось, вот мы и наблюдаем «первую реакцию на это».

Взять передышку и уехать в Европу или даже в Африку для дореволюционной России было делом вполне обычным. Бадовский вообще считает, что у русского человека это заложено в культурный код. Интересно, что и тогда мотивом этих переездов была невозможность реализоваться на родине. «Это очень похоже на то, что делали, например, Бакунин или Герцен, – говорит Петр Сафронов с факультета философии МГУ. – Они уезжали в надежде, что найдут в Европе более широкое применение своим способностям, скажем, смогут издавать журнал».

Не пресыщение хорошей карьерой, а бегство от плохой – главное отличие русских от иностранных дауншифтеров. В остальном мотивация для переезда совпадает: это и большая свобода, и лучший климат. По мнению социолога из ВЦИОМ Владимира Петухова, в России дауншифтинг примет классическую западную форму, только когда в стране сформируется нормальный средний класс. «Условно говоря, должен возникнуть протест против "сытости"», – объясняет ученый. А для этого должна быть «сытость».

 

«Не сс.. против ветра»

Полгода назад протест возник у питерского предпринимателя, а теперь классического дауншифтера западного образца Александра Машинцева. У него были деньги, четыре квартиры в центре Петербурга, красивая жена, дорогая машина. Его компания выкупала чердачные помещения старых домов в центре Питера, а потом продавала перестроенный пентхаус по рыночной цене. Переговоры с чиновниками и инвесторами отнимали почти все силы и время. «Вы не знаете, что такое стресс, – говорит Александр. – Это когда вы взяли в долг несколько миллионов долларов, вложили их в проект, а какой–то чиновник не хочет поставить свою закорючку на последней бумаге, чтобы проект наконец был легализован. Вот ты сидишь и думаешь: тебе самому повеситься или подождать, пока к тебе не придут с паяльником». Он бросил это занятие, передал все дела партнеру и снял квартиру в Бангкоке. Здесь у него новая красивая жена, ребенок и уроки тайского.

Александр рассказывает правила дауншифтинга, пока мы сидим в небольшом кафе в центре Бангкока. На нем легкая рубашка, джинсы и сандалии. На столе лежит небольшая папка. «Да нет там никаких документов, – отшучивается Машинцев, – там тетрадь с упражнениями по тайскому, а в дела своей фирмы я вообще не лезу больше». Сначала просто съездил по путевке, но не очень понравилось – грязный пляж в Паттайе и традиционные развлечения: алкоголь и ночные купания. Во второй раз выбрал отель через Интернет, заказал билет и прилетел. «И вот тогда меня зацепило. Всё: и страна, и климат, и люди. Здесь можно делать всё, главное, не мешать своему соседу так же наслаждаться жизнью. Короче, не ссы против ветра, а просто повернись – и все будет отлично», – смеется дауншифтер, объясняя, чем Таиланд отличается от России.

Бизнесом в Таиланде он не занимается, но если вдруг соберется – найдутся соотечественники, готовые помочь. Например, такие, как Денис Немцев, бывший программист. «Скучно мне было в Москве. Работа – дом, работа – дом», – говорит он. Теперь живет на $1000: $400 уходит на квартиру – «вполне приличное двухкомнатное жилье, с общим бассейном в кондоминиуме», $600 – «на все остальное». Остальное – это еда в ресторанах. «Это в Москве ты гонишься за тем, чтобы купить новую машину, холодильник и прочую ерунду. Здесь тебе этого не нужно. Я лучше в соседнюю Камбоджу на выходные съезжу. Билет на самолет $100 стоит», – агитирует он.

Агитатор он вполне профессиональный – вместе со своим знакомым открыл фирму, помогающую таким, как он сам. Интернет–сайт предлагает услуги в покупке недвижимости или даже готового бизнеса в Таиланде. Само название сайта переводится с тайского как иностранец, точнее, «не таец». А весь бизнес ориентирован в основном на выходцев из бывшего СССР.

 

 

На другом краю Земли, в Эквадоре, также есть россияне, готовые помочь с переездом. «Раздражало ощущение, что Россия опять возвращается к кагэбэшному режиму, –излагает причину отъезда 42–летний Андрей Ширяев, который уже 5 лет живет в Латинской Америке, – и еще необходимость все время всем отстегивать – бандитам, пожарным, чиновникам». В Эквадоре, по словам Андрея, отстегивать никому не нужно: плати 13% с оборота вмененного налога – и веди дела спокойно. Кроме того – простота натурализации, климат, стабильная экономика. «В Эквадоре национальная валюта – доллар, – говорит Ширяев, – никакая индейская революция обрушить доллар США не может».

Андрей – писатель, в России работал редактором в компьютерном журнале. Теперь он создатель Эквадорского конкурса фантастики и сайта «Русский Эквадор» – главного ресурса для всех собирающихся в эту страну.

«По моим наблюдениям, где–то 20% приезжающих русских – люди обеспеченные, которые едут просто хорошо жить», – рассказывает Андрей. Остальные 80% – те, кто ничего не добился в России, продал или сдал квартиру в надежде на безбедную жизнь на экваторе. И ему известно несколько случаев, когда таким людям приходилось возвращаться на родину на банановозах.

 

Йога или самоубийство

На Западе дауншифтеры появились во второй половине прошлого века. Никаких экономических мотивов уезжать из страны у них уже не было. Было лишь желание сменить обстановку и жить в свое удовольствие. Встретив таких в Таиланде, сразу понимаешь, что между русским и американским дауншифтером – пропасть.

«Очень многие переезжают сюда из–за женщин. Секс стоит здесь копейки, и кто–нибудь, к примеру, из моих соотечественников, работая учителем, по вечерам может заниматься такими вещами, за которые в Штатах его бы давно упекли лет на 20 в тюрьму», – говорит телевизионный продюсер Джейсон Бриггс, живущий в Таиланде уже 4 года.

Вариация на ту же тему – восточные практики. Люк Кэсседи в конце 90–х жил и по 12 часов в сутки работал программистом в Силиконовой долине, а теперь учит йоге в Таиланде. Типичная жертва западной цивилизации, спасшаяся Востоком. «В Америке ты должен считать, сколько в месяц ты отдаешь за кредит. Здесь я могу вздремнуть днем между занятиями и жить в однокомнатной квартире. Ума не приложу, как я жил один в огромном доме в Сан–Франциско?» – улыбается счастливый учитель йоги. Исследователи дауншифтинга – а таких много на Западе – говорят, что Люк выбрал лучший вариант. Худший известен в психологии как синдром Мартина Идена. Проще говоря, самоубийство.

Помните советский фильм «Три плюс два»? Для тех, кто не смотрел: там трое друзей мужчин каждое лето в отпуск отправлялись не просто на побережье моря, а в определённое место этого побережья и проводили там все свои отпускные деньки в почти полной отрешённости от цивилизации, а по прибытии «в мир» не стремились к росту на работе. Неотменной частью такого отдыха было отпускание бороды. Но не это главное.

 

 

Движение современных «отказников» от их более успешной бизнес–жизни противопоставляется образу яппи – молодого, невероятно честолюбивого и амбициозного «белого воротничка», придерживающегося своеобразного мировоззрения. Работа и карьера, непременно с жесткой установкой на лидерство, для яппи кумир номер один, имидж и социальный статус – кумир номер два. Любой успешный карьерист–яппи является заложником собственного положения: его траты направлены на приобретение престижных вещей ради очередного карьерного рывка, и так может продолжаться до бесконечности.

Главный внешний признак дауншифтинга – отказ от карьеры в таком её виде – замкнутого круга бесконечного потребления, демонстрации своего высокого статуса, уровня и стиля жизни, навязываемых обществом, ради иных жизненных ценностей, прежде всего семьи, хобби, психологического комфорта и заботы о собственном здоровье. По сути, дауншифтер – это человек, дошедший «до ручки» – нервного срыва, депрессии, которому уже не помогают успокаивающие нервы медикаменты. Не большие деньги и красивые машины делают его несчастным, а то, КАК он их добивается.

Слово «дауншифтинг» заимствовано из лексикона автомобилистов – так называется переключение коробки передач на меньшую скорость. Но как гласит поговорка: «Тише едешь – дальше будешь», т.е. при таком ритме достигнешь большего, нежели новая машина, яхта и замок, а именно – найдешь себя и гармонию с самим собой. В каком–то смысле дауншифтинг можно рассматривать как этап к апшифтингу – полному отказу от прошлой жизни. Но апшифтинг свойственен только «радикалам» в поиске себя.

Апшифтеры – это радикально настроенные дауншифтеры, предпочитающие вообще сойти с дистанции, занявшись совершенно иным видом деятельности и пожертвовав наработанным за долгие годы статусом и положением, в то время как большинству бывает достаточно спуститься вниз на одну–две ступеньки карьерной лестницы, уменьшив объем ответственности и должностных обязанностей. Существует вариант и временного дауншифтинга, с возможность возобновления карьеры после тайм–аута.

Классический западный дауншифтинг (с понижением доходов) – это всегда революция в ответ на требования компании. Дауншифтер – корпоративный бунтарь, неожиданно подставляющий свою компанию (да и отрасль в целом). Таких не берут в космонавты, то есть в Procter&Gamble, Mars и прочие цитадели коммерческой стабильности. Самое интересное, что как раз такие компании и являются основными производителями дауншифтеров – корпоративная этика требует многого, давая взамен лишь деньги и статус, значащие для человека далеко не всё.

 

 

Вместе с солидными заработками, красивой жизнью и уважением окружающих нередко настигает целый букет заболеваний – результат «сгорания на работе». Дауншифтинг в таких условиях является, как правило, вынужденным, о нем задумываются, лишь когда вопрос встает ребром: или карьера, или здоровье. Чуть менее важным основанием для отступления является стремление минимизировать юридические риски – «меньше знаешь – лучше спишь» (меньше будет способов придраться к тебе у работников органов). Желание проводить больше времени с семьей и детьми или посвящать себя любимому делу тоже приводит людей к идее ограничить свои аппетиты на работе.

Следует помнить, что чем раньше человек начнет прислушиваться к себе, к своему внутреннему голосу – тем меньше вероятность, что ему придется от чего–то отказываться – «играть на понижение». В классическом понимании дауншифтинг – это всегда выбор между доходами и стрессами, с одной стороны, и душевным комфортом за меньшее вознаграждение, с другой. Так что выбор всегда за вами, а не за вашим руководителем и партнёрами.

 

 

При подготовке материала были использованы статьи Бутоновой Н.В. (Бутонова Н.В. Дауншифтинг. Новое правило–отказ от всяческих правил / Н.В. Бутонова; под ред. Е.Э. Суровой и С.А. Рассадиной. – ИД "Петрополис". С.–Пб., 2009, с. 169–176), а также электронного ресурса http://atlana.narod.ru (Что такое дауншифтинг [Электронный ресурс]. – Режим доступа: http://atlana.narod.ru/downshifting.html. – Дата доступа: 07.04.2015).