Концепция
Выпуск №5
  • <
  • 7 
  • 6 
  • 5 
  • 4 
  • 3 
  • 2 
  • 1 
  • >

Плач внезапно прерванный

 

 

Плач внезапно прерванный

 

I

Об истоках антиповедения, смеха и юмора

В середине XVIII в. Д. Гартли, один из основателей ассоциативной психологии, высказал мнение о том, что «смех – это зарождающийся плач, внезапно прерванный; (...) если то же самое удивление, которое заставляет маленьких детей смеяться, немного усилится, они заплачут». Щекотка, как он считал, вызывает смех, ибо она не что иное, как «мгновенная боль и ощущение боли, после чего и то и другое моментально исчезает, так что возникновение и исчезновение боли чередуются». Сходным образом, «усваивая язык, дети учатся смеяться фразам или историям, которые внезапно пробуждают в них тревоги и страхи и тут же их рассеивают».

Одно из ключевых понятий когнитивистских теорий юмора – «постижение» (cognitive mastery). Постижение смысла анекдота или карикатуры – точка, в которой нарастание когнитивного напряжения сменяется его резким спадом (Веrlyne,1972). Согласно Т.Шульцу, те же две фазы – нарастания и спада возбуждения (в результате смены чувства страха постижением безопасности ситуации) – характерны и для игр типа щекотки или преследования, которые, таким образом, можно рассматривать в качестве предварительной, онтогенетически ранней, стадии в развитии юмора (Shultz, 1976).

Один из столпов социобиологии Р. Александер предположил, что щекотка ведет происхождение от социального груминга – чистки шерсти одной особью другой (до Александера эту мысль высказывал Салли (Sully, 1902. Р. 181), а смех первоначально выражал удовольствие (эта идея идет от Дарвина) и служил для щекочущего своеобразным подкреплением и стимулом для продолжения этого занятия. Но в дальнейшем смех почему-то стал связываться с юмором, который якобы повышал статус насмешника и понижал статус высмеиваемого, а потому играл адаптивную роль в борьбе за выживание (Аlexander, 1986).

Юмор и смех на первый взгляд образуют неразрывное единство: стимул и реакция. Однако уже многократно указывалось, что связь между ними далеко не проста. Находясь в одиночестве, люди могут оценивать какие-то стимулы как весьма смешные, но при этом не смеяться. То же и в разговоре: высказывания, отвечающие всем «научным» критериям юмора, сплошь и рядом не вызывают смеха, хотя, судя по косвенным признакам, собеседники понимают такие высказывания и ценят их (Нау, 2001). По мнению многих психологов, юмор не особенно нуждается в смехе: «если бы смех был действительно надежным мерилом переживаний, связанных с юмором, многие загадки юмора уже давно были бы разгаданы» (Keith-Spiegel, 1972. Р. 17).

Смех, таким образом, трактуется как «выразительное движение» – нечто вторичное, внешний и непостоянный отблеск внутреннего переживания. Иная трактовка причинно-следственной связи и невозможна, если рассматривать проблему вне эволюционного и исторического контекста, как это свойственно психологам и семантикам. При таком рассмотрении напрашивается вывод – разгадку нужно искать в самом юморе, а не в его смеховом отражении, столь зыбком и ненадежном. Именно так и поступают теоретики, пытающиеся сформулировать необходимые и достаточные условия того, чтобы комический текст был смешным.

Наиболее известная из таких попыток принадлежит В.Раскину (Raskin, 1985). Автор приведенного высказывания и составитель самой полной из всех существующих, хотя теперь уже сильно устаревшей, сводки теорий юмора П.Кис-Шпигель признает, что ни одна из них не может нас удовлетворить. Собственной теории она не предлагает, видимо, считая, что никакая теория не может охватить всего многообразия юмора. Судя по результатам опросов, такое мнение разделяется многими психологами.

Это странно, поскольку ни теоретики, ни вообще нормальные люди, ни даже дети начиная лет с 7–8, обычно не испытывают трудностей при объяснении того, что именно кажется им смешным в анекдоте или ином юмористическом тексте. Такими объяснениями переполнена литература о юморе. Если их обобщить, мы приходим к представлению о том, что у адресата юмористического текста имеется то, что В.Я.Пропп (1997. С. 225) назвал «инстинктом должного» (термин «инстинкт» здесь, конечно, использован метафорически, для обозначения всей совокупности усвоенных культурных норм), тогда как сам текст или описываемое в нем явно и даже вызывающе противоречат представлению адресата о должном.

Привычка, выработанная культурой, требует, чтобы адресат дал логическую, нравственную, сообразующуюся с нормами этикета и т.д., иными словами, правильную и серьезную, оценку такого нарушения. Адресат же, в той мере, в какой он на это способен, отвергает данное требование, сворачивает с правильного пути и на время становится соучастником запретной игры.

Сила соблазна определяется как эстетическими, так и психологическими факторами, в частности степенью взаимопонимания между обоими партнерами – автором (или исполнителем) и адресатом, настроенностью их обоих на негативистскую игру. Жан Поль (1981. С. 145—146) заметил, что многие раздражающие нас нелепицы могут показаться смешными, если только суметь вообразить, что их создатели нарочно валяют дурака, чтобы рассмешить нас. Юмор есть игра в нарушение интериоризованных норм (Козинцев, Бутовская, 1996). Атрибут такой игры – смех.

Понятно здесь все, кроме самого последнего, а без этого объяснение повисает в воздухе – ведь, как бы ни относиться к смеху, именно ради него все и затевается! Действительно, объяснить, почему анекдот смешон, вовсе не равносильно тому, чтобы объяснить, почему анекдот вызывает смех.

Первый вопрос касается объекта (текста) и решается без особого труда, второй же касается субъекта (адресата) и именно он-то и оказывается камнем преткновения. Разгадка юмора заключена в разгадке смеха, а не наоборот. Перевернув вышеприведенное высказывание Кис-Шпигель «с головы на ноги», мы можем сказать: если бы юмор был действительно надежным средством понять, почему люди смеются, загадка смеха уже давно была бы разгадана.

Юмору необходим смех. Первичная функция комического искусства именно в том и состоит, чтобы смешить. То, что люди редко смеются в одиночестве, – не случайность, а следствие того, что смех чрезвычайно социален по природе. Отсутствие смеха при субъективном ощущении комизма – исключение, вызванное выпадением социального феномена из его естественного контекста. В обществе позыв к смеху часто тормозится по соображениям морали или этикета, но для эстрадника или клоуна отсутствие зрительского смеха – однозначное свидетельство провала.

Между тем смех, если его не сдерживать, прекрасно обходится и без искусства, и без юмора, причем не в порядке исключения, а в норме. В компании,  в непринужденной обстановке, люди хохочут чаще всего вовсе не от анекдотов или острот, а от безыскусных высказываний, которые лишь с большой натяжкой могут быть отнесены к категории юмористических либо даже вовсе не содержат юмора (на взгляд посторонних наблюдателей) и кажутся смешными только участникам разговора и только в контексте данного разговора.

По данным Провайна, относящимся к общению американских студентов, всего лишь 10–20% случаев смеха в компании можно считать реакцией на юмор, причем и в этих случаях уровень юмора обычно очень низок. Вдобавок (в отличие от того, что наблюдается на эстраде и в зрительном зале) сами говорящие смеются чаще, чем слушатели.

Анализировать подобные стимулы с точки зрения эстетики комического или пытаться применить к ним формализованные семантические теории было бы заведомой нелепостью, хотя смех в этих случаях не менее, а, скорее, более интенсивен, чем тот, что вызывается современными минижанрами комического – анекдотами, остротами, каламбурами и карикатурами – излюбленным материалом теоретиков. Совершенно аналогично легчайшие прикосновения или даже «символическая щекотка» при отсутствии всяких прикосновений могут вызвать хохот. Если рассматривать смех как рефлекс, то юмор, подобно жесту партнера по щекотке, – не более чем условный раздражитель, напоминание о чем-то.

 

II

Почему мы смеемся?

В отличие от многих теорий, постулирующих множественность форм и причин смеха, теория, некоторые части которой мы собираемся изложить, носит монистический характер, так как исходит из предположения о едином принципе, которому подчиняются все или почти все разновидности смеха. Основы теории заложены Дж.Салли и Л.Робинсоном (возможно, последовательность этих имен должна быть обратной). Пытаясь выявить филогенетически истоки игрового негативизма, Л.Робинсон, явно под влиянием игровой теории К.Грооса, интерпретировал щекотку как тренировку для серьезной борьбы. Соглашаясь с ним, Салли писал, что щекотка – «разновидность игры, выработанная естественным отбором у агрессивных существ», а смех – сигнал несерьезности нападения.

Относительно адаптивного смысла игровой борьбы мнения современных исследователей расходятся. Некоторые авторы – как зоологи, так и детские психологи – вслед за Гроосом трактуют ее узко, как тренировку для будущих реальных стычек (по отношению к животным см.: Aldis, 1975. Р. 131, 159, 175; по отношению к детям: Boulton M.J., Smith P.K., 1995).

Другие сомневаются в этом, указывая, что у большинства видов животных игровая борьба имеет мало общего с реальной, в частности последовательность действий в обоих случаях совсем разная (Pellis S.M., Pellis V.C., 1998). Можно, конечно, трактовать понятие «тренировка» более широко и считать, что псевдо агрессивная игра не столько способствует отработке боевых навыков, сколько учит распознавать истинные намерения других особей и отличать реальные социальные роли от игровых.

Если же вспомнить известные факты, касающиеся превращения агрессивного по форме сигнала в дружелюбный путем ритуализации, то можно пойти еще дальше и высказать утверждение, которое лишь на первый взгляд кажется парадоксом: псевдоагрессивная игра – это тренировка для мира. Ее адаптивный смысл состоит в том, что она способствует предотвращению реальных конфликтов и поддержанию целостности группы.

Как бы то ни было, исходное значение смеха как сигнала несерьезности нападения не вызывает сомнений в свете данных об этологии обезьян и современных детей. Подобные сигналы, смысл которых в том, что «действия, в которых мы сейчас участвуем, не означают того, что означали бы действия, которые они означают», в современной литературе относят к категории метакоммуникативных (Бейтсон, 2000. С. 208; Рrу, 1963.Р. 123 128). «Могла ли природа изобрести что-либо лучшее, чем смех, – писал Салли, – в качестве знака добродушия, готовности воспринять нападение (игровое) как чистую забаву?» (Sullу, 1902. Р. 183).

Итак, смех – это врожденный и бессознательный метакоммуникативный сигнал игры, но не всякой (недаром Хейзинга отрицал связь изученных им серьезных игр со смехом, см.: Хейзинга, 1992. С. 15), а особой негативистской игры – «нарушения понарошку». Именно таково было значение «просто смеха», развившегося из ритуализованного укуса; тем же, судя по всему, и осталось главное значение смеха у современного человека, несмотря на все обилие побочных оттенков.

Во всяком случае, никакой альтернативной гипотезы (кроме явно неконкурентоспособных – о том, что он исходно выражал чистую радость, или же о том, что у него нет никакого общего значения, что противопоставляло бы его всем прочим «выразительным движениям») предложить не удается. Указанное значение и дает нам ключ к пониманию связи между щекоткой и юмором.

После возникновения символической коммуникации оставалось сделать всего два эволюционных шага (их последовательность в данном случае несущественна). Первый из них состоял в том, что физическая псевдоагрессия была дополнена речевой (шутливым оскорблением) и другими формами символической псевдоагрессии – передразниванием, карикатурой.

М.М. Бахтин с удивительной проницательностью (учитывая его незнакомство с этологическими фактами) придавал шутливым побоям и иным формам фамильярного телесного контакта, а также шутливой брани, которую он называл «амбивалентной хвалой-бранью», ключевое значение в феномене карнавализации, едва ли подозревая о том, что корни карнавала уходят в дочеловеческое прошлое. Сам термин, впрочем, нельзя признать удачным, ибо никакой смысловой амбивалентности тут нет – речь идет лишь о том, что форма диаметрально противоположна содержанию.

Словесная псевдоагрессия, будучи по происхождению знаком дружелюбия, способна играть настолько конструктивную социальную роль, что из «антинормы» она может превратиться в норму, не допускающую отклонений. Свидетельство тому – институционализованные и строго регламентированные «отношения подшучивания», порой весьма грубого, смягчающие напряжение между некоторыми категориями родственников в ряде традиционных обществ (Рэдклифф-Браун, 2001. С. 107–137; Арtе, 1985. Р. 29–66).

Второй шаг, который надлежало сделать на пути от игровой борьбы к юмору, – это распространить принцип «нарушения понарошку» на все поведение, дополнив псевдоагрессию иными формами негативистской игры. Последнее, казалось бы, возможно лишь при наличии системы интериоризованных норм и запретов, то есть культуры. Однако уже у некоторых обезьян «игровая мина» порой возникает и вне контекста псевдоагрессии, в частности при акробатических трюках и игре с предметами, впрочем, лишь в присутствии других особей. Маленькие дети смеются, когда родители подбрасывают их и ловят; у детей старшего возраста акробатические игры тоже сопровождаются смехом, но опять же, как и у обезьян, только в присутствии зрителей.

«Неподобающее» обращение с предметами и с собственным телом (заметим, что смех исчезает, когда акробатика превращается в «подобающее» физическое упражнение) легко дополняется «неподобающим» обращением со словами и понятиями. Уже на первых стадиях овладения словарем дети хохочут, нарочно называя вещи и людей неправильными именами (Чуковский, 1956.С. 239–241), а едва начав осваивать грамматику, с восторгом создают перевертыши и нелепицы.

После появления речи и культуры число норм и запретов взрывообразно увеличилось и, соответственно, появилось ровно столько же новых программ антиповедения. Но бессознательный метакоммуникативный сигнал несерьезности псевдоагрессии – смех, эволюционная предшественница которого, игровая мина, была в докультурном контексте вполне «прозрачной» (иконичной), – сохранился в качестве сигнала негативистской игры во всех иных ее культурных разновидностях и дожил до наших дней.

Термин «антиповедение» был введен Ю.М. Лотманом и Б.А. Успенским для обозначения языческих ритуалов, практиковавшихся на Руси в эпоху двоеверия и во многом «наоборотных» по отношению к христианским обрядам (Лотман, Успенский, 1977; Успенский, 1985). Авторы подчеркивали отличие такого кощунства от комического пародирования, признавая, впрочем, что страшное в этих ритуалах соседствовало со смешным.

Ввиду удобства данного термина, сочли возможным употреблять его для обозначения любых форм символически негативистского поведения, независимо от соотношения в нем серьезности и комизма. Обе эти крайности были соединены непрерывным переходом и к тому же соотношение обоих элементов со временем изменялось, в частности страх вытеснялся смехом. Юмор, следовательно, можно рассматривать как одну из форм антиповедения.

 

III

Блокировка речи, мыслей, разума

Как пишет крупнейший современный нейропсихолог Т. Дикон «звуковой сигнал, первоначально закрепившийся путем естественного отбора в качестве знака «перекодировки» с потенциально агрессивных действий на дружелюбную социальную игру, по-видимому, был «подхвачен» аналогичным процессом перекодировки, свойственным юмору и познанию» (Deacon, 1997. Р. 421), Прекрасная мысль, но Дикон тут же делает шаг назад и в качестве общих черт, маркируемых смехом на обеих стадиях – социальной игры (у предков человека) и юмора (у человека), – называет инсайт (внезапное «озарение»), удивление и снятие неопределенности.

Момент постижения сути анекдота или карикатуры и момент научного открытия или разгадки ребуса действительно сходны, но за этим сходством – коренное различие. Безудержный заразительный хохот (а именно его причины нас и интересуют) прозвучал бы явным диссонансом возгласу «эврика!», о котором в данной связи пишет Дикон. И это понятно: человек, сделавший открытие или даже разгадавший ребус, действительно нечто нашел. Но человек, понявший, в чем соль анекдота, не нашел ровным счетом ничего.

Он лишь обнаружил, что его ловко провели, обманом завлекли на путь, ведущий в никуда. Этим и вызывается описанный психологами резкий спад когнитивного напряжения (который, впрочем, наблюдается и при решении задачи). В свое время Кант (1994. С. 207), пытаясь понять, почему люди смеются от анекдотов, пришел к выводу о том, что «смех – это аффект, возникающий из внезапного превращения напряженного ожидания в ничто». Сегодня такое определение уже не может нас удовлетворить, но оно во всяком случае ближе к истине, чем «теория инсайта».

Уподобление юмора головоломке, разгадка которой в случае юмора маркируется возгласом «дошло!», – явление позднее и присущее лишь самым «цивилизованным» его формам. Смех, вызываемый подобными формами, не сильнее, а, наоборот, слабее того, который вызывается наиболее примитивными формами вроде щекотки или передразнивания (МсGhее, 1979. Р. 160) – и не столько потому, что безудержный хохот считается «нецивилизованным» и искусственно тормозится, сколько потому, что разгадывание головоломок – занятие хоть и увлекательное, но ни к смеху, ни к юмору не относящееся и лишь отвлекающее от них. Кроме того, оно сугубо индивидуально, что совсем не вяжется с огромной социальностью смеха. (Люди, до которых юмор «доходит» позже других, – частые объекты коллективного смеха, но речь сейчас не об этом).

Взрывы хохота от ничтожных или примитивных стимулов, как и необычайная заразительность смеха как такового, – все это непонятно с точки зрения когнитивистских теорий юмора, но зато вполне объяснимо при учете необходимости периодического коллективного игрового освобождения от бремени главных человеческих атрибутов: речи и культуры. Повод при этом становится делом второстепенным, требования к юмору – минимальными.

Не менее самостоятелен смех и по отношению к познанию. Более того, они антагонистичны. И уж если понадобилось бы найти словесный эквивалент смеха, то отнюдь не возгласы «эврика!» или «дошло!» были бы адекватным переводом доречевого сигнала в речевой. Вербализовать этот парадоксальный сигнал можно было бы, пожалуй, лишь одним способом: с помощью двух противоположных по смыслу команд «можно!» и «нельзя!», звучащих одновременно.

Это означало бы мгновенный прорыв (но не отмену!) внутреннего запрета, разрешение сделать то, что не может быть разрешено: сбросить с плеч всю ношу, которую человечество взвалило на себя в процессе антропогенеза, опуститься на более низкий уровень, подобно тому, как дети время от времени сбрасывают с плеч то, чему их учили, вовсе этого не забывая. Такое взаимоналожение двух взаимоисключающих словесных команд немыслимо, ибо при этом ни одна из них не может быть выполнена. Но этого и не требуется. Смех нисколько не стремится быть вербализованным, более того, он этому активно противится. Его цель – прямо противоположная: перекрыть речевой канал и все, что по нему передавалось и передается.

Смех не просто позволяет нам временно и коллективно блокировать речь, остановить мысль, прервать культурно-обусловленное действие и вообще «отменить» культуру; дождавшись момента и вырвавшись на волю, он лишает воли нас самих, запрещает нам оценивать ситуацию соответственно нормам морали, здравого смысла и этикета. Тогда наступает мгновенное (и вынужденное) освобождение от этих норм, от связанного с ними напряжения, от необходимости мыслить, сострадать, подчиняться, усваивать знания, прилагать усилия, вообще адаптироваться к реальности.

Даже от необходимости комбинировать символы, то есть говорить! Авторы, указывавшие на роль смеха как универсального освободителя (Ваin, 1880. Р. 256—261; Mindess, 1971), совершенно правы, но парадокс в том, что освобождение в данном случае есть своего рода насилие. Иначе и быть не может, ведь культурные нормы непросто навязаны нам, они нами прочно усвоены.

Временная физическая беспомощность, в частности резкое ослабление мышечного тонуса (Overeem et. al., 1999) и безвольность смеющихся, «полностью аналогична положению, в котором находятся участники социальной игры приматов и «жертвы» щекотки. Казалось бы, эти особенности поведения должны были быть невыгодны для ранних гоминид, ибо делали группу уязвимой для многочисленных опасностей (напомним об огромной заразительности и соответственно коллективности смеха). И если смех тем не менее не только не исчез, но и усилился у человека по сравнению с его предками, значит, на весах естественного отбора риск перевешивался выгодой, и притом немалой.

Действительно, состояние бессилия очень выгодно в ситуациях, когда мораль, здравый смысл, этикет и прочие культурные коды становятся бременем, от которого нужно на время освободиться. Но как этого достичь? «Освободиться от меня нельзя», – говорит культура в нас. По своей воле – нельзя; по воле смеха – можно. Смех на какое-то время заглушает в нас голос культуры, прерывает речь и мысль, обессиливает нас и поворачивает лицом назад, к доречевому и докультурному прошлому.

Субъективно это может переживаться как удовольствие или облегчение, но может преобладать и ощущение насилия и неудобства, а возможно, и недоумения, вроде того, какое испытал бы прилежный ученик, от которого потребовали бы немедленно забыть все, чему его так долго учили. Однако, право же, субъективные переживания человека, временно растерявшего все свои атрибуты, включая разум и речь (иногда и способность держаться на двух ногах), а потому бесконечно далекого от понимания истинных причин своего состояния, – вопрос второстепенный на фоне той огромной задачи, которую решает смех: периодически освобождать нас от ноши культуры. Бергсон (1914. С. 201) и Фрейд (1997. С. 129) не без основания сравнили эффект комического с действием алкоголя. Разница, конечно же, есть, но она слишком очевидна, чтобы нужно было на ней останавливаться.

Не столь важно, что именно мы сбрасываем с плеч в момент смеха – страх или совесть (при «щекотке по сердцу»), разум или же какой-нибудь менее важный атрибут культуры вроде здравого смысла или этикета (при «щекотке ума»). Важно, что это лишь одна сторона смеха, и только ее и склонно видеть христианство. Оттого так и казнил себя Блаженный Августин по прошествии стольких лет. Другая же сторона состоит в том, что освобождение временно, имеет обычно игровой и символический характер, а главное, необходимым образом предполагает присутствие в нас того, от чего мы на время освобождаемся.

 

  IV

Покажи как ты смеешься, и я скажу кто ты

Все люди смеются, но очевидно, что смех бывает разным. Существуют разные виды смеха, которые характеризуют человека.

 Смех с широко открытым ртом. Полные люди, веселые по натуре, смеются от души всем телом. При сильном смехе в основе – решительность. При расслабленном – неопределенность, пассивность.

Смех на –а (ха-ха): совершенно открытый, идущий из сердца, облегчающий, т.е. смеяться от души. Он полон согласия с окружающим миром, незамутненной радости. Раскрывает беззаботный и наивно-веселый нрав смеющегося.

Смех на –э (хе-хе): не слишком симпатичный. Он несет в себе что-то блеющее, вызывающее, дерзкое, завистливое. Чем больше открыта гласная – тем больше злорадства, неуважения, презрения слышится в этом смехе.

Смех на –и (хи-хи): это не облегчающий смех изнутри наружу. Напротив – он скрытный и хитрый. Смесь иронии и злорадства, с собственным подтекстом, умыслом. Такой смех типичен для людей, намеренно не говорящих всей правды.

Смех на –о (хо-хо): звучит хвастливо-угрожающе, с некоторым сомнением и критическим удивлением. Его обладатель не может скрыть своего протеста. В основе такого смеха – плохо скрываемая ирония и несогласие.

Смех на –у (ху-ху): уже не совсем настоящий смех. В нем слышится скрытый страх, боязливость. Характерен для людей с предрассудками. Так смеются люди, боящиеся посторонней оценки и собственных «скелетов в шкафу».

Типично ли для вас при смехе касаться мизинцем своих губ? Если да, то это означает, что вам нравится быть в центре внимания. Прикрываете ли вы рот рукой, когда смеетесь? Если да, то вы несколько не уверены в себе. Часто смущаетесь, предпочитаете оставаться в тени. Наш совет: не перегибайте с самоанализом и чрезмерной самокритикой. Часто при смехе запрокидываете голову? Если да, то вы, очевидно доверчивы, у вас широкая натура. Иногда совершаете неожиданные поступки, согласуясь лишь со своими чувствами. А стоит, пожалуй, больше полагаться на разум.

Касаетесь ли при смехе рукой лица или головы? Если да, то, скорее всего, вы – мечтатель. Это, конечно, неплохо, но надо ли так стараться осуществить свои грезы, порой совсем нереальные? Больше трезвости и реалистического подхода к жизненным проблемам – вот наш совет. Морщите ли вы нос, когда смеетесь? Если да, то ваши чувства и взгляды быстро и часто меняются. Вы человек эмоциональный и, видимо, капризный. Легко поддаетесь минутному настроению, что создает трудности для вас и для окружающих.

Смеетесь громко, раскрыв рот? Если да, то вы принадлежите к людям темпераментным, подвижным. Приобрести немного сдержанности, умеренности вам бы не помешало. Наклоняете ли вы голову, прежде чем тихонько рассмеяться? Если да, то вы из людей добросердечных, совестливых, привыкших приспосабливаться к ситуации. Ваши чувства и поступки всегда под контролем. Держитесь ли вы при смехе за подбородок? Если да, то какого бы вы ни были возраста, вы сохранили черты юности. И, наверное, поэтому поступаете часто без долгих раздумий.

Прищуриваетесь ли вы, когда смеетесь? Если да, то это свидетельствует об уравновешенности, уверенности в себе, незаурядном уме. Вы деятельны и настойчивы. Иногда, может быть больше, чем нужно, – в таких случаях постарайтесь увидеть себя чужими глазами. У вас нет определенной манеры смеяться? Если да, то, очевидно, вы принадлежите к индивидуалистам – во всем и всегда в первую очередь руководствуетесь собственным мнением. Пожалуй, многим из вашего окружения это может не нравиться. Как видите, разные виды смеха, характерны для разных типов людей. Так, что свойственные нам манеры смеяться, могут о многом рассказать окружающим.

 

V

Как не смеяться в неподходящий момент?

Наверняка каждый из нас хотя бы раз в жизни сталкивался с ситуацией, когда так и подмывает рассмеяться на каком-нибудь важном и серьезном мероприятии. Вот только свои порывы приходится сдерживать, ведь последствия неуместного смеха могут быть не слишком веселыми. Как не смеяться в неподходящий для этого момент?

Смех в неподходящий момент может быть вызван различными причинами, от «передозировки» серьезностью и даже пафосом до необходимости как-то облегчить напряжение (нервный смех, своеобразная защитная реакция). Но какими бы причинами он ни был вызван, вам вряд ли сойдет с рук громкий смех в неуместной для этого обстановке. Но как не смеяться? Как сдержать себя?

Один из самых распространенных приемов – замаскировать смех под кашель. Иногда работает, но он настолько хорошо известен практически всем и каждому, что вас могут очень просто «раскусить». Да и громкий кашель может точно так же оказаться неуместным, как и громкий смех. Особенно если до этого вы никаких признаков недомогания не выказывали.

Можно попробовать сдержать смех при помощи неприятных физических ощущений, это может вас отвлечь. Можете ущипнуть себя, уколоть булавкой или незаметно прикусить язык, внутреннюю сторону щеки или губ. Только не переусердствуйте, чтобы не травмировать себя.

Если такие «варварские» способы вам не по душе, можете просто задержать дыхание, как будто пытаетесь избавиться от икоты (если окружающие заметят, что вы задерживаете дыхание, икотой как раз можно будет оправдаться). Но учтите, что задержка дыхания может иметь и прямо противоположный эффект и сделать ваш смех еще более громким, так что будьте осторожны.

Есть и противоположный вышеописанному способ: нужно сделать хороший выдох, такой, чтобы из легких ушел накопившийся в них воздух. Чтобы рассмеяться, человеку нужен достаточный объем воздуха в легких. Нет воздуха – не получится смеяться. Только выдох должен быть по возможности бесшумным, если получается слишком громко, можно, опять же, симулировать кашель.

Также можно попробовать подумать о чем-то отвлеченном, возможно, это поможет вам не смеяться. О чем можно думать? Да о чем угодно, лишь бы это как-то вас отвлекло. Посчитайте мысленно от одного до десяти и в обратном направлении. Повторите таблицу умножения на девять, если не поможет – то и на все остальные числа. Вспомните дни рождения всех друзей и родственников.

Можно попробовать подумать о чем-то грустном – возможно, это повернет ваше настроение на 180 градусов и поможет не смеяться. Вспомните какой-нибудь грустный фильм или книгу, последние мировые новости (они редко радуют), обиды, которые вам когда-либо причинили близкие и не очень люди. Это неприятно, но если вам очень важно не смеяться, такой метод может оказаться эффективным.

Или попробуйте вспомнить о не решенных вами проблемах, которые вы постоянно откладываете в долгий ящик. Воспоминание о них отобьет желание смеяться, да и польза от этого может быть – вдруг вам удастся придумать решение какой-нибудь из этих проблем?

Некоторым помогает не смеяться обращение к собственной совести или страх перед последствиями. Просто подумайте, что вас ждет, если вы рассмеетесь на важной планерке. В зависимости от характера вашего начальства и важности происходящего неуместный смех может привести к самым разным последствиям, от вызова на ковер до увольнения. Готовы ли вы рискнуть?

Применяя все эти способы, старайтесь не смотреть на причину вашего смеха – иногда кажется, что со смехом удалось совладать, но стоит бросить один взгляд на того, кто вас рассмешил, и неконтролируемый приступ смеха начнется снова. Так что смотрите куда-нибудь еще – хоть на стену, хоть в блокнот, хоть на носки своих туфель.

Вообще, смех, как и плач, плохо поддается нашему контролю, причем внезапные вспышки смеха – вовсе не признак того, что с вами не все в порядке. Но это, конечно, не значит, что нужно смеяться по поводу и без – есть же какие-то нормы приличия. Надеемся, что наши советы на тему того, как не засмеяться в неподходящий момент, помогут, если вам когда-нибудь понадобится сдержать неуместный смех.

 

VI

Учимся смеяться красиво

Общеизвестно, что смех повышает настроение и себе, и окружающим – но при условии, что вы умеете красиво смеяться. Как смеются современные женщины, например? По-разному. Почему-то многие решили для себя, что смеяться надо как в «Камеди клаб», или напоказ, как смеются отрицательные герои. Большинство из вышеперечисленного звучит грубо, по-мужски.

Да и отзываются женщины о собственном смехе далеко не романтичными словами: «Я так РЖАЛА!» Самое печальное, что она не врет – она и вправду ржала. Какой женский смех нравится мужчинам? Ну уж точно не «ржание». У девушек, развивается стойкое отвращение к мужчине, который смеется тоненько, по-женски. Так вот, молодых людей также невероятно раздражает женский смех «по-мужски».

Вспоминается одна история. Девушка в компании очень хотела привлечь одного парня и при нем смеялась буквально надо всем, что было мало-мальски смешным, стремясь выглядеть «юморной» и веселой девчонкой. Парень ее действительно заметил, но показалась она ему не «юморной», а «пацанкой». Поэты прошлых лет любили вспоминать нежный женский смех, сравнивая его с мелодичным колокольчиком. Поэты наших дней... ценят тот же самый красивый женский смех! Так как же научиться красиво смеяться?

1. Осознайте, что вас это касается.

Собственный смех оценить и проще, и сложнее, чем голос, который мы уже сделали красивым и сексуальным. Проще – потому что слышимое нами не сильно отличается от того, что слышат окружающие. Сложнее – потому что как только мы начинаем прислушиваться к собственному смеху. Из него тут же пропадает искренность. Да и наговорить на диктофон куда проще, чем «насмеять». Выходом из положения может стать видеокамера на встрече с друзьями, которую лучше спрятать и потом о ней «забыть». Суть одна: вы должны оценить собственный смех и принять решение: надо ли вам учиться красиво смеяться, или у вас и так все прекрасно.

2. Каким будет ваш идеальный смех?

Интересный вопрос, не правда ли? Закройте глаза и представьте себя, смеющимся красиво. Для начала можно представить, что вы смеетесь также красиво, как ваш любимый актер/актриса. Нет такового? Тогда ориентируйтесь на смех незабвенной Мерилин Монро (подумать только – ее давно нет в живых, а весь мир все еще сходит по ней с ума!)

3. Репетируем красивый смех.

Как научиться смеяться красиво? Практика, практика и еще раз практика! В репетициях нам поможет обыкновенное зеркало, в которое мы  будем себя разглядывать. Естественным при репетициях красивого смеха остаться сложно, но можно! Стараясь смеяться красиво и представляя себя звездой мирового масштаба – учтите, что красивый смех – не очень громкий (зачем поражать собеседника децибелами? – не оценит!). Рот раскрывать на всю ширину тоже смысла не имеет. Лучше всего просто широко улыбнуться, а уж потом – смеяться.

Уверяем вас – звук будет немного другим, более деликатным, чем при смехе с демонстрацией всех зубных пломб. Ни к чему чисто «мужские» жесты, сопровождающие смех: хлопки по собственному телу и телам окружающих, закидывания головы, показная трясучка и прочее. Научитесь контролировать всякие «смешные» звуки, сопровождающие смех: фырканье, хрюканье, брызги слюней и прочее. Смех, переходящий в истерику, приятен только источнику шутки, и то не всегда.

4. Нарывайтесь… на смех!

Вы потренировались дома – вроде бы все, как надо. Теперь настала пора отработать полученные навыки «в полевых условиях». Для этого необязательно смеяться по любому поводу. Но, тем не менее, практиковать красивый смех обязательно нужно! Дома смотрите смешные передачи, фильмы, читайте в интернете шутки и пробуйте над всем этим смеяться красиво. Встречи с друзьями/подругами просто поле непаханное для экспериментов со своим смехом. Но...

5. Важно не только, КАК вы смеетесь, но и НАД ЧЕМ вы смеетесь.

Ведь это может так много о вас рассказать! Если вы смеетесь только над плоскими шутками и юмором «ниже пояса», вы можете показаться человеком недалеким. Смехом вы можете показать человеку, что вам нравится, а что – нет. Например, если женщина не засмеется над анекдотом про любовника, то мужчина поймет, что она хотите честных, серьезных отношений. Ну а если девушка благосклонно принимаете юмор, подчеркивающий мужские сексуальные способности, о ней наверняка подумают, что она горячая штучка.

6. Искренность смеха.

Все мы знаем, что лучший смех – это смех искренний, с блеском в глазах, эмоциями и всем прочим. Но если вы не хотите смяться, то  просто улыбнитесь широко – и все!

 

***

То, что смех благотворен, очевидно. Труднее понять, что его благотворность не в том, что он исправляет недостатки, освобождает от крайностей и т.д., а в том, что он играет роль универсального отрицателя и временного избавителя, действуя помимо нашей воли и нашего рассудка. Именно по этой причине смех чаще всего находится под спудом и терпеливо ждет минуты, чтобы шумно ворваться в любой зазор, любую брешь между периодами серьезной деятельности и на время переключить нашу установку с серьезной на игровую, вернуть нас к доречевому и докультурному состоянию, к негативистской социальной игре предчеловеческой поры.

Ворваться, временно блокировать речь, «отменить» культуру – и снова стихнуть, притаиться, уйти в подполье, уступив речи и культуре их законное место. Потому мы и не смеемся все время, хотя и признаем, что смех благотворен. Врожденность, автономность и бессознательность смеха в значительной мере защищают его исконный смысл от искажений, которым он подвергается под действием речи и сознания. Сохранить его в полной мере, однако, не удается, и эта уязвимость – цена, которую приходится платить за все богатство смеховой культуры.

 

 

При подготовке статьи были использованы материалы следующих источников и ресурсов: Смех: истоки и функции.  Под ред. А.Г. Козинцева. С.-Пб, «Наука», 2002, с. 5-43; http://www.best-med.ru; http://strana-sovetov.com; http://www.sympaty.net.