Концепция
Выпуск №2
  • <
  • 7 
  • 6 
  • 5 
  • 4 
  • 3 
  • 2 
  • 1 
  • >

Мегатренды

 

 

Современные глобальные тренды и новое сознание

 

Эдуард Баталов

 

В статье сделана комплексная попытка обозначить и всесторонне описать основные масштабные, долгосрочные социально-политические процессы (мегатренды), определяющие качество современной мировой системы. Рассматриваемые тренды различаются по длительности существования, масштабам распространения и другим параметрам. Но все они, по мнению автора, имеют глобальный характер [30], обладают относительной устойчивостью и, тесно взаимодействуя друг с другом и дополняя друг друга, оказывают глубокое кумулятивное воздействие на состояние мира. Главным вызовом и главной угрозой будущего автор считает отсутствие человека нового типа в качестве ключевого субъекта истории, человека в высшей степени толерантного и способного осознать взаимозависимость и взаимоуязвимость современного мира. 

После распада мировой социалистической системы и развала Советского Союза стало очевидно, что в мире происходят тектонические сдвиги и начинается новая фаза его эволюции. Многим из тех на Западе, кто вместе с Рональдом Рейганом считал СССР «империей зла», в то время казалось, что человечество, ведомое единственной супердержавой – Соединенными Штатами Америки, вступает в царство разума и свободы. Это представление нашло отражение в получившей широкое распространение концепции «конца истории» Фрэнсиса Фукуямы [1].

Крушение одного из столпов мирового порядка оказало глубокое влияние на процессы глобальных изменений, послужив их катализатором. Но, с другой стороны, сам распад СССР, этого наследника Российской империи, был вызван не только политическими и экономическими причинами, лежавшими на поверхности, но еще и глубинными глобальными процессами, которые начались до 1991 г. и должны были со временем охватить весь мир. Так оно и произошло. Но глобальная «перестройка» не завершена. Да и можем ли мы вообще ожидать, что в результате происходящих изменений мир приобретет стабильные формы, которые будут сохраняться хотя бы в течение одного десятилетия?

Это, однако, не мешает нам зафиксировать некоторые, ставшие очевидными, глобальные тренды (социальные, политические, экономические, научные, технические, культурные), которые определяют основные направления эволюции современного мира и возможное ближайшее будущее человечества.

В последние несколько лет в России и за рубежом был опубликован ряд экспертных докладов, посвященных анализу этих трендов. В 2005 г. увидел свет Доклад На-ционального разведывательного совета США «Контуры мирового будущего: Доклад по Проекту 2020» [2]. В 2007 г. появился доклад «Мир вокруг нас: 2017», подготовленный российским Советом по внешней и оборонной политике совместно с Высшей школой экономики [3]. В 2009 г. упомянутый выше Национальный разведывательный совет выступил с новым докладом: «Глобальные тенденции – 2025: меняющийся мир» [4]. Эта проблематика рассматривается также в работах отечественных и зарубежных авторов, в частности, И. Валлерстайна, Ф.Г. Войтоловского, А. Гринспена, В.В. Лапкина, И. В. Пантина и других [5].

Фиксируемые в этих публикациях группы трендов в чем-то совпадают друг с другом, в чем-то различаются, и это лишнее свидетельство сложности происходящих в мире политических, социальных, экономических и культурных процессов и трудности их постижения. Предлагаемые заметки не полемика с другими исследователями и не прогноз на будущее. Это всего лишь продолжение размышлений автора о процессах, определяющих, как ему представляется, современное мировое развитие и современный мировой порядок, получивших отражение в его предыдущих публикациях [6].

 

I

Продолжающееся ускорение темпов общественного (исторического) развития. Хотя движение общества в пространстве и времени происходит неравномерно и имеет циклический характер, факты свидетельствуют о том, что социально-политическая история ускоряется, или, как предпочитают говорить специалисты в области клиометрии, становится все более интенсивной.

 В обобщенном виде это ускорение проявляется в том, что, как пишут Б. Н. Кузык и Ю. В. Яковец, «количество исторических событий, приходящихся на сравнимый период времени – от столетия к столетию, от одной мировой цивилизации к другой – увеличивается… Интенсивность исторических событий (в пересчете на пятилетия) увеличилась с 20,6 единиц в 1751–1775 годах до 213 в 1976–1995 годах – в 10,3 раза. Даже с учетом неизбежной аберрации во времени повышение интенсивности исторического процесса налицо (хотя она неравномерна, и бывают периоды ее ослабления, например, в 1826–1850, 1951–1975 годах)» [7]. Это значит, что аналогичные (однотипные) по масштабам и содержанию события и процессы происходят в течение все более сокращающегося промежутка времени и что равным образом сокращается срок сохранения однотипных равновесных ситуаций (срок сохранения статус-кво). При этом измеряются только исторически значимые события, число которых намного меньше числа событий, не значимых для истории, но значимых для отдельных людей, групп и народов. Есть все основания полагать, что интенсивность такого рода событий тоже нарастает.

 Если принять во внимание, что ускорение исторического процесса в прошлом было вызвано факторами, которые сохраняются и сегодня, а именно общим экономическим ростом (кризисы лишь временно притормаживают и корректируют его); возрастанием численности и плотности народонаселения; экономической, политической и военной конкуренцией между странами; увеличением численности политических, экономических и иных факторов, действующих на мировой сцене; быстрым (и тоже идущим по нарастающей) развитием науки и техники (в частности, вычислительной) и других факторов, то резонно предположить, что этот тренд будет сохраняться и в дальнейшем.

 Отмеченное ускорение прямым и косвенным образом сказывается на жизни всего человечества и каждого отдельного человека. Люди часто не успевают «угнаться» за временем и на новые «вызовы» дают «ответы», сформированные ушедшей эпохой. Эти ответы оказываются контрпродуктивными. Например, установка на гиперпотребление, сложившаяся в «обществе массового потребления», сегодня становится разрушительной. Как писал некоторое время назад один из экспертов «Дойче банка», «современный кризис происходит от переизбытка потребления, который порождает такие дисбалансы, как дефицит бюджета, дефицит торгового баланса и рост государственного долга» [8].

Другой пример – международная жизнь. Критики Организации Объединенных Наций справедливо обращают внимание на то, что она во многом уже не отвечает требованиям времени и потому не в состоянии должным образом справляться с задачами, ради решения которых создавалась. Не отвечает вызовам времени и какая-то часть региональных и глобальных институтов. Не случайно в последние годы предпринимаются попытки отыскать новые механизмы («семерка», «восьмерка», «двадцатка» и пр.) глобального и регионального управления.

Однако самый драматичный разрыв, вызываемый ускорением – это, пожалуй, разрыв между общественным бытием и общественным сознанием (в том числе общественной психологией). На уровне научного сознания человек располагает более или менее точным (по крайней мере, в некоторых аспектах) представлением не только о том, что происходит в мире, но и о том, как следовало бы, исходя из имеющихся возможностей, реагировать (в том числе и на глобальном уровне) на происходящие изменения. Но морально и психологически люди не готовы подчиниться новым императивам истории. Они продолжают бояться Другого и, опасаясь, что тот «всадит им нож в спину», вооружаются до зубов и готовятся к войне, хотя война стала смертельно опасным анахронизмом. Они остаются необузданными эгоистами, стремящимися, прежде всего, к удовлетворению собственных интересов (зачастую за счет интересов других), хотя идеи кооперирования и самоограничения настойчиво стучатся в их двери. Словом, мы ведем себя так, как будто продолжаем жить в старинных особняках, между тем как История все быстрее переселяет нас в большой многоквартирный дом с многочисленными соседями и новыми правилами общежития. И при этом всё ускоряет свой «бег».

 

II

Продолжающаяся глобализация. Хотя процессу глобализации, идущему уже более двадцати лет, посвящена огромная литература, до сих пор не сложилось ни общепризнанного всестороннего представления об этом феномене, ни его определения, которое бы принималось большинством исследователей. Это лишнее свидетельство сложности, динамичности, противоречивости глобализации. Тем не менее, если говорить о ее сути, она, в принципе, достаточно точно определена в комплексном исследовании группы авторов во главе с Дэвидом Хелдом под названием «Глобальные трансформации». По их мнению, глобализацию следует понимать как объективный нелинейный процесс «возникновения межрегиональных структур и систем взаимодействия и обмена» [9], захватывающий едва ли не все области общественной жизни, но в силу своей противоречивости и разнонаправленности не тождественный процессу формирования глобального общества или мирового сообщества.

На нынешнем этапе глобализации происходит нарастание интенсивности подключения национальных систем к широким глобальным процессам. Возрастает пространственный охват и плотность глобальных взаимосвязей, усложняется их структура. Происходит дальнейшее сближение внутренних и внешних политических и экономических структур и процессов, а в некоторых случаях и размывание границ между ними. Все более относительными становятся границы между центром и периферией. Возрастает степень взаимосвязи и взаимозависимости стран и народов, что сказывается, в частности, на масштабах и глубине кризисов – как экономических, так и политических. Одновременно происходит «возрастание масштабов властного вмешательства» [10] и увеличение пространственной протяженности властных органов и структур. Иными словами, властное действие или бездействие в одних точках мира имеет влияние на другие точки – в том числе самые отдаленные.

 В последние годы – особенно в связи с нынешним кризисом, который имеет не только финансово-экономический, но и идейно-ценностный характер, – стала очевидной несостоятельность философии той модели глобализации, в рамках которой она протекала и которая, как показал Дэвид Харви [11], была сформирована на базе принципов неолиберализма. Но глобализация – хотим мы того или нет – продолжается, ибо это объективный процесс, и потребность в ее новой философии, отвечающей вызовам времени, становится как никогда острой.

 

III

Третий тренд, проявившийся после распада Ялтинско-Потсдамского мирового порядка и продолжающий набирать силу, – это изменение политической структуры мира, а конкретнее – его деполяризация и полицентризация. Миропорядок, сложившийся во второй половине 40-х – начале 50-х годов ХХ века и определявшийся во многом расстановкой сил в мире после окончания Второй мировой войны, имел двухполюсную структуру, причем в роли полюсов выступали мировая социалистическая система («советский блок», «советский лагерь», «восточный блок», «коммунистические страны») во главе с Советским Союзом и мировая капиталистическая система («западный блок», «капиталистические страны») во главе с США.

Поскольку понятию «полюс» (пришедшему в общественные науки из журналистики) даются разные, зачастую некорректные толкования, расходящееся с базовым смыслом заимствованного понятия, прежде всего, следует уточнить, что такое «полюс» и чем он отличается от «центра силы» [12].

«Полюс» обычно отождествляют с центром силы, что в определенном смысле соответствует действительности. Однако не всякий центр силы является полюсом. «Полюса» – это контрарные, то есть противоположные по многим параметрам и при этом более или менее симметричные и соизмеримые по интегральному жизненному потенциалу центры силы, одновременно отрицающие и предполагающие существование друг друга.

Полюса образуют крайние точки силовой оси, стягивающей воедино мировую политическую систему и формирующей глобальное силовое поле, в которое оказываются «втянутыми» практически все страны мира: они либо группируются вокруг одного из полюсов, либо располагаются между ними. Взаимодействуя друг с другом – как правило, в острейшей конкурентной борьбе – полюса определяют характер функционирования и динамику развития мировой политической системы, формируют базовые правила глобальной политической (а отчасти и экономической) игры, политические и военные табу, неформальные границы допустимой военно-политической активности каждой из сторон, наконец, определяют контекст интерпретации норм международного права.

Полюсная организация мировой системы обусловливает не только особый характер ее структуры, но и особый характер ее функционирования и развития: (1) повышенный уровень конкуренции и борьбы за выживание; высокий уровень ресурсной мобилизации каждого из полюсов; (2) невозможность появления равноценной «третьей силы»; (3) системную стабильность и отсутствие гегемона. Важно при этом иметь в виду, что в рамках мировой системы могут существовать только два полюса. Другими словами, эти системы могут быть либо двухполюсными (а правильнее сказать – просто полюсными), либо бесполюсными. Если исчезает один полюс, автоматически исчезает и второй. Он может, конечно, продолжить свое физическое и политическое существование, но уже в качестве более или менее мощного центра силы.

Бесполюсные системы могут быть либо моноцентричными, либо полицентричными. То, что сегодня называют «однополюсным» («однополярным») миром, есть на самом деле моноцентричный мир, а так называемый «многополюсный» («многополярный») мир – это мир полицентричный. В отличие от двухполюсного мира, моноцентричный мир чреват нестабильностью и отличается меньшей предсказуемостью поведения акторов, что характерно для всякой несбалансированной системы, в которой отсутствует механизм «сдержек и противовесов». В нем также отсутствуют устойчивые табу и четкие правила игры. Этот мир отличает высокая степень хаотичности (что, впрочем, не означает отсутствие определенного порядка) и относительно низкий уровень национальной и международной безопасности.

Мир конца XX – начала XXI веков – это бесполюсный мир, в котором существует несколько центров силы, а значит, и несколько центров принятия решений. Это не просто кратковременное состояние. Это одна из базовых констант современного мира. Правда, единого мнения относительно количества и качества этих центров не существует. Но большинство экспертов причисляет к ним США, Евросоюз (Западную Европу), Китай, страны ЮВА, Индию, Бразилию. Иногда к ним добавляют Южно-Африканскую Республику, Мексику и Россию. Однако сила этих центров неодинакова в разных сферах: занимая передовые позиции в одной (скажем, в экономике) они уступают в другой (например, военной). Так что в большинстве случаев это, если можно так сказать, диверсифицированные центры. К числу таковых относятся и Соединенные Штаты Америки.

Данный тезис признают зарубежные исследователи. Известный американский аналитик Джозеф Най-мл. считает, что последние годы отмечены глобальным перераспределением силы, а именно ее переходом от одних государств к другим (power transition) и от государств к негосударственным акторам (power diffusion) [13]. Это, конечно, упрощенная схема. Однако она фиксирует реальный тренд: Соединенные Штаты утрачивают роль единственного, универсального глобального центра силы, на которую они претендовали после окончания «холодной войны» и которую действительно сохраняли на протяжении примерно десяти лет.

 

IV

Кризис института глобального лидерства. После окончания «холодной войны» широкое распространение получило представление о переходе функции глобального лидерства от Евразии к Северной Америке в лице Соединенных Штатов. На наш взгляд, это представление не соответствует действительности и вызвано в немалой степени смешением понятий, обозначающих положение и роль в мире таких влиятельных стран, как США и им подобные.

В политическом лексиконе имеется по меньшей мере четыре термина для обозначения особой роли государства на мировой арене: «лидерство» (leadership), «господство» (domination), «первенствование» (prima-cy), «гегемония» (hegemony). Использование их в качестве синонимов лишь затемняет истинное положение дел.

«Лидерство» государства – это способ политического управления, предполагающий определение этим государством направления, в котором должно двигаться оно само и другие государства; ведение последних за собой на основе их добровольного согласия; наличие у ведущего и ведомых общего интереса и защиту последнего на мировой арене; ответственность лидера перед ведомыми. Под «господством» обычно понимается способ политического управления, основанный на повиновении [14]. «Гегемония» – это, в сущности, не что иное, как монопольное господство [15]. Что касается «первенствования», то это, если воспользоваться удачным определением Хантингтона, способность «оказывать большее влияние на поведение большего числа акторов по большему кругу вопросов по сравнению с любым другим государством» [16].

После крушения Ялтинско-Потсдамского миропорядка США получили возможность выступать в роли не просто самого мощного государства и лидера западного мира (каковым они были в годы «холодной войны»), но и глобального лидера. Тогда, в начале 90-х, готовность идти за Америкой изъявили даже многие из ее бывших противников, включая Россию и другие государства, возникшие на территории бывшего СССР. Но уже к началу 2000-х годов стало очевидным, что США, сохраняя прежнюю мощь и оставаясь центром притяжения для многих государств, не являются общепризнанным глобальным лидером. Это было вызвано как естественными изменениями структуры мирового порядка (появление нескольких центров силы), так и неконструктивной внешней политикой Америки.

Надежды, вспыхнувшие было с приходом в Белый дом Барака Обамы, что он сумеет вернуть США лидирующую роль, пока не оправдались. Конечно, в ряде сфер Соединенные Штаты сохраняют глобальное первенство. Это касается их военной и научно-технической мощи, экономики, массовой культуры, человеческого капитала. Но сегодня этого недостаточно для обеспечения глобального лидерства.

Ни Евросоюз в целом, ни входящие в него страны, включая ФРГ и Францию, ни страны БРИКС не могут по объективным показателям претендовать на роль глобального лидера. Закономерным следствием из создавшейся ситуации стало появление таких институтов, как «семерка», потом «восьмерка», а затем и «двадцатка». Возможно, это лишь промежуточная фаза поиска новой, а именно коллективной адхократической формы глобального лидерства.

 

V

Пятый глобальный тренд, наметившийся сравнительно недавно, но имеющий богатую перспективу, – постепенное, но неуклонное перемещение центра мирового развития с Запада, от США и Европы на Восток, в направлении Китая, стран ЮВА, Индии, Бразилии, других стран, среди которых при благоприятном стечении обстоятельств может оказаться и Россия. Говоря об этом перемещении, мы имеем в виду не только «наблюдаемый ныне беспрецедентный перенос относительного богатства и экономического влияния с Запада на Восток» [17], но и перенос политического влияния.

Рассматриваемый в контексте диалектики всемирной истории, этот процесс может быть истолкован как «возвращение» Востока на мировую арену, происходящее через два с лишним века после того, как Запад подмял его под себя (в том числе с помощью военной силы) и стал глобальным гегемоном. Сегодня Китай и Индия, дававшие в середине XVIII века около половины продуктов мирового производства, заявляют о себе как о силе, которая вскоре вернет (на новой основе) и укрепит былые позиции. Станем ли мы свидетелями «исторической мести» Востока – неизвестно. Но происходящее перемещение не выгодно Соединенным Штатам, тем более что в рамках самого Запада Европа начинает в некоторых отношениях теснить Америку и занимать более самостоятельную позицию по политическим, экономическим и военным вопросам.

 

VI

Шестой тренд. Продолжение и наращивание глобальных миграционных потоков, идущих в противоход перемещению центра мирового экономического развития. Если последний сдвигается, как было сказано, с Запада на Восток, то миграционные потоки идут главным образом с Востока на Запад. Сегодня в Европе (в основном Западной) проживает более 35 миллионов неевропейцев, из которых от 15 до 18 миллионов – мусульмане. В последнее время в Западную Европу прибывало примерно по миллиону иммигрантов в год. По оценкам авторов доклада «Глобальные тенденции – 2025», «Европа по-прежнему будет привлекать мигрантов из более молодых, менее развитых и быстро растущих соседних регионов Африки и Азии» [18]. В итоге может сложиться ситуация, при которой «к 2025 году в Западной Европе будет 25–30 миллионов мусульман» [19]. Увеличится численность и других неевропейцев.

Это ведет к неуклонному изменению расово-этнического состава населения Европы, прежде всего Западной. При этом важно иметь в виду трудности, возникающие в процессе ассимиляции и интеграции иммигрантов и ведущие к тому, что немалая их часть будет чувствовать себя отчужденной от общества, вести обособленное существование и следовать нормам своей религии и национальной культуры. Через два-три поколения это может самым существенным образом сказаться на западной культуре и западном образе жизни. Найдет это отражение и в социально-политическом климате, породив новые факторы нестабильности. Многим памятны бунты 2005 г. в предместьях Парижа и драматические события уходящего года, когда на небольшой итальянский остров Лампедуза с населением в 5 тыс. человек прибыли тысячи нелегалов – выходцев из Туниса, Ливии и других стран, бежавших от «арабских революций». Это был, конечно, исключительный случай. Но он высветил серьезные возможные последствия происходящей миграции. Так что the white man’s burden – «бремя белого человека» – приобретает ныне новый смысл, о котором и помыслить не мог великий «бард колониализма» Редьярд Киплинг.

Своеобразное преломление этот тренд находит в США, где происходит изменение численности и соотношения расово-этнических групп. Это не новое явление, но сегодня оно приобретает масштабы, чреватые трансформациями, способными серьезно повлиять на дальнейшее развитие Америки. «…Если в 1970 г. белые американцы, являвшиеся потомками европейских колонистов и иммигрантов, которые до этого на протяжении 250 лет активно заселяли и осваивали североамериканский континент, составляли 83% населения США, то к 2006 г. их доля упала до 67,6%» [20]. Согласно переписи 2010 года, белые ныне составляют около 65 % населения, латиноамериканцы – 16 %, афроамериканцы – почти 13%, азиаты – около 4,5%.

О Соединенных Штатах долгое время принято было говорить как о «плавильном тигеле». Иммигранты, претендовавшие на обретение «подлинно американской» идентичности, должны были сбросить старую «кожу», переняв господствующую в США систему ценностей, обычаи, традиции и, разумеется, язык, созданные белым большинством. Но с течением времени ситуация стала меняться. «…Иммигранты вливаются не в общее национальное русло, а в родственные им принимающие группы с их специфической субкультурой, значительно отличающейся в своих жизненных ориентациях и установках от общенационального стандарта» [21]. Анклавный принцип расселения значительной части расово-этнических меньшинств позволяет им ориентироваться на собственные культурные ценности, в том числе на язык, и идентифицировать себя с учетом своих расово-этнических корней.

Многие исследователи считают, что эта тенденция будет неуклонно нарастать и через несколько десятилетий Америка превратится в общество расово-этнических меньшинств. Согласно прогнозу, опубликованному Бюро переписей США в 2008 году, доля белого населения страны сократится к 2040 году до 50,8%, а еще через десять лет, в 2050 году, она составит 46,3% [22].

Дело, конечно, не в цвете кожи. Просто исторически сложилось так, что в американском обществе расово-этнические меньшинства отличаются друг от друга и от белого населения по уровню образования, уровню дохода, уровню преступности, уровню жизни, образу жизни, продолжительности жизни и ряду других показателей, играющих важную роль в поддержании стабильности общества. Усугубление названных различий повышает потенциальную конфликтность и значительно меняет облик Америки в культурном, социальном и политическом планах.

 

VII

Изменение приоритетности некоторых фундаментальных ценностей жизни и культуры, особенно отчетливо проявляющееся в согласии граждан пойти на ограничение своей свободы во имя обеспечения собственной безопасности. Готовность людей «обменять» свободу на безопасность наблюдается сегодня и в Европе, и в Америке, при том что граждане последней всегда высоко ценили право на то, что называется трудно переводимым словом «privacy», то есть правом на частную жизнь, не подконтрольную государству или каким-то иным внешним силам. В этом они видели гарантию личной свободы. Так было прежде. Но после 11 сентября 2001 г. ситуация изменилась.

Согласно опросу, проведенному в ноябре 2010 г. газетой «USAToday» и «GallupPoll», у 79% американцев не вызвало бы возмущения полное сканирование их тела в аэропорту, причем 57% респондентов заявили, что не испытали бы в связи с этим вообще никакого беспокойства [23]. Согласного результатам того же опроса, 71% американцев заявили, что «утрата личной приватности» – это вполне приемлемый «метод предотвращения террористических актов» [24].

Не исключено, что в будущем граждане США согласятся на новые ограничения своей свободы, поскольку они по-прежнему не чувствуют себя в безопасности. Как выяснилось в ходе опроса, проведенного «ABC News» и «Washington Post Poll» в августе-сентябре 2010 года, лишь 48% американцев чувствовали себя в большей безопасности по сравнению с периодом до 9/11, тогда как в 2003 г. таковых было 67%, а в 2008 – 62%. Получается, что на протяжении десяти лет десятки миллионов граждан США не покидает страх за свою жизнь, что открывает (перед разными силами) возможность целенаправленной игры на этом страхе.

Об изменении ценностных приоритетов, связанных с террористическими угрозами, свидетельствуют и некоторые публикации известных заокеанских авторов. В 2007 г. выходит в свет книга Амитая Этциони, название которой говорит само за себя: «Security First» – «Безопасность превыше всего». Еще несколько лет назад демократия рассматривалась как высшая ценность, а ее распространение в мире – как миссия Америки. Теперь на первое место выходит обеспечение собственной безопасности. «…Главная причина того, почему право на безопасность важнее всех остальных, заключается в том, – поясняет Этциони, – что все остальные права зависят от защищенности жизни – в то время как право на безопасность не зависит сходным образом от любых других прав» [25]. Похоже, что Большой Брат, о котором писал Джордж Оруэлл и местом жительства которого Запад традиционно считал «коммунистические страны», получил «вид на жительство» в большинстве стран мира, и его позиции лишь укрепляются.

Если принять во внимание, что так называемая война с террором быстрых успехов не обещает (ибо то, что называют «терроризмом» имеет гораздо более глубокие корни, основания и причины, чем это обычно принято считать) и что дать своим гражданам твердые гарантии безопасности без ограничения их свободы, по-видимому, не сможет ни одно государство, то описанная выше ситуация будет сохраняться и в дальнейшем.

 

VIII

Виртуализация общественно-политических отношений. Все более прогрессирующая техника и технология массовых коммуникаций открывает пути для нарастающей виртуализации общественно-политических отношений. Традиционные непосредственные физические контакты между гражданами, с одной стороны, и между гражданами и властью – с другой, дополняются виртуальными контактами. Есть основания полагать, что с течением времени доля и роль последних в общественной жизни будут возрастать.

Особую роль в этом процессе играет Интернет – глобальное виртуальное пространство, составляющее основу новых информационно-коммуникативных технологий. С его появлением рождаются нетрадиционные формы политических коммуникаций между гражданами и властными структурами (гражданско-государственная вертикаль). Складываются новые формы участия в политике, именуемые «электронной демократией», «сетевой демократией», «кибердемократией». Формируются новые механизмы государственного управления, известные под именем «электронного правительства». Особенно интенсивно идет этот процесс в США, Канаде, Великобритании, Сингапуре. Подключаются к нему и другие страны, включая Россию. На международном уровне новые технологии облегчают контакты между странами и государствами, выступая в качестве важного рычага так называемого глобального управления (global governance).

Все более активную роль начинают играть социальные сети, формирующие прямые связи между гражданами (гражданская горизонталь). Не следует, конечно, ожидать, что Facebook заменит собой политические партии, дискуссионные площадки, деловые конференции, массовые уличные митинги. Но он может их дополнить и в какой-то мере потеснить: в борьбе за власть новыми средствами коммуникации уже сейчас активно пользуются политики [26].

Облегчая вертикальные и горизонтальные общественные связи на всех уровнях – от местного до глобального – Интернет вкупе с телевидением одновременно создают и новые угрозы. Дематериализуя контакты между гражданами и между гражданами и институтами, они делают более зыбкой грань между реальным и ирреальным, расширяют возможности погружения объекта воздействия в фантастический мир, а значит, и возможности манипулирования сознанием и ведения информационной и психологической войны [27].

 

IX

События последнего десятилетия наводят на мысль о том, что в условиях усиления глобальной конкуренции, ускорения темпов исторического развития и сокращения срока сохранения однотипных равновесных ситуаций и поддержания статус-кво начинает вырисовываться новая модель смены политической власти и управления в отдельных странах.

Революции и военные перевороты и прежде нередко происходили под воздействием внешних импульсов – иногда очень мощных, вплоть до интервенции. Как показала «арабская весна» и события в ряде стран Центральной Азии, внешнее воздействие, изменившись в качественном (в том числе структурном) и количественном отношениях, стало еще более важным фактором смены власти. В условиях роста взаимозависимости, «сжатия мира», «снижения порога» границ между странами роль внешнего фактора внутренних изменений существенно возрастает. Этому способствуют повышение эффективности использования виртуальных средств воздействия на массы, манипулирования их сознанием, рост потенциала информационных и психологических войн.

Это касается прежде всего тех стран, которые в силу их выгодного геополитического и/или геоэкономического положения и богатого ресурсного потенциала представляют интерес для более сильных стран, но при этом не обладают достаточными защитно-оборонительными возможностями.

 

X

Возрастание степени необеспеченности человеческого существования, рост числа угроз существованию как отдельного человека, так и всего человечества. С какими-то угрозами их жизни люди сталкивались всегда. Но до наступления ядерного века не существовало очевидной угрозы гибели не отдельных групп и народов, а всего человечества. «Атом» – мирный и немирный – сделал ее вполне реальной. Уже несколько десятков лет ядерная угроза нависает над человечеством.

Появились и новые опасности. Давно ведутся разговоры об экологической угрозе, порождаемой загрязнением и разрушением окружающей среды, которые ухудшают качество среды обитания человека. Идет дальнейшее истощение невозобновляемых природных ресурсов. В последние несколько лет люди, живущие в разных концах земли, «на собственной шкуре» убедились в том, что в мире происходят не вполне понятные, но губительные климатические изменения. Минувшее десятилетие отмечено появлением такой угрозы, как международный терроризм. Названы не все угрозы [28], с которыми столкнулись жители планеты, но и перечисленное подталкивает к выводу о том, что степень обеспеченности человеческого существования в последние десятилетия в целом устойчиво понижалась. Ничто пока не говорит о том, что в обозримом будущем ситуация изменится к лучшему.

 

* * *

 

Срок действия рассмотренных трендов ограничен, на смену им раньше или позднее придут (уже зарождающиеся) альтернативные тренды (альтертренды), при этом какие-то из действующих трендов будут сохранять свою силу дольше других. Но пока характер мировых процессов и облик мирового порядка будут определять именно названные процессы и черты.

Очевидно, что рассмотренные тенденции амбивалентны: они оказывают двойственное воздействие на наш мир, подводя человечество к той черте, за которой начнется принципиально новая эпоха в его истории. При этом они вводят нас в мир, более жесткий, чем тот, в котором мы жили еще десять лет назад, и бросают серьезные вызовы всем субъектам, действующим на мировой арене: государствам, международным организациям, ТНК – вплоть до отдельных политиков.

Эти тренды требуют изменить привычную внешнюю и внутреннюю политику, стратегию и тактику ведения народного хозяйства, повседневный образ жизни и поведения, отношения между народами и государствами и между отдельными группами и индивидами. Неготовность предложить адекватные отзывы на эти требования уже стала одной из причин того всеобъемлющего кризиса, который мир переживает последние несколько лет. Если вызовы, бросаемые глобальными трендами, и дальше не будут получать адекватного ответа, кризис может приобрести почти перманентный характер. Но проводить новую политику, по-новому вести экономику, жить по-новому может только новый человек.

Могут сказать, что попытки формирования нового человека не раз предпринимались реформаторами-романтиками и каждый раз заканчивались провалом и что в условиях усложняющегося мира объединить усилия разных стран в этом направлении практически невозможно. С этим следовало бы согласиться, если бы речь шла о планах в кратчайшие сроки создать личность, обладающую идеальными качествами. Но речь идет о другом, о формировании нового исторического социального типа (социального характера), то есть обычного человека, не ангела и не дьявола. Этот тип отличался бы от всех прочих наличием у него элементов нового сознания: он бы по-новому воспринимал мир, придерживался бы новых социополитических и культурных ориентаций и установок, а значит, следовал новой линии поведения.

Смена социальных типов (социальных характеров) происходила по ходу истории неоднократно. Ренессансный человек отличался от своих предшественников своей политической «оптикой» (мировидением), социокультурной сенсорикой (мироощущением) и социальным поведением. Буржуа отличался от средневекового рыцаря. Америка сформировала новый социальный тип, который был прекрасно описан Алексисом де Токвилем, а до него Сент Джон де Кревекером, утверждавшим, что в Америке можно «наблюдать самое начало и общие контуры человеческого общества, коих ныне не сыскать нигде, кроме как в сей части света» [29] и что эти контуры воплощены в образе американца. Не был мифом и советский человек. Он, конечно, выглядел иначе, чем его описывала официальная пропаганда, но это был новый социальный тип.

Нынешний мир нуждается в человеке, который бы понимал и чувствовал взаимосвязанность мировых процессов и взаимозависимость всех стран и народов мира и исходил в своей деятельности из этого миропонимания и мироощущения, то есть мыслил и чувствовал глобально. В обыденном сознании это может проявляться в представлении о том, что на земле живет много народов, и от того, что происходит в моей стране, зависит жизнь других людей – и наоборот.

Новое сознание предполагает ориентацию на кооперативное поведение, призванное если не исключить (что маловероятно), то хотя бы ограничить национальный, групповой и региональный эгоизм, заботу исключительно о собственных интересах в ущерб интересам других. Эта ориентация предполагает как совместные коллективные акции (востребованность которых в условиях глобализирующегося мира возрастает), так и согласованные индивидуальные действия, когда деятельность одних затрагивает интересы других.

Разумная и эффективная кооперация индивидов, групп и народов невозможна без поддержания постоянного диалога между сотрудничающими субъектами, причем это должен быть диалог если и не равных, то равноправных и равноценных субъектов. Иначе говоря, новое сознание должно быть диалогическим.

Мир XXI века нуждается в человеке с повышенной толерантностью – расово-этнической, религиозной, культурной, цивилизационной. Сегодня уже никого не смущает требование проявлять политкорректность. Но политкорректность – это всего лишь внешняя оболочка, определенная поведенческая модель, которая может и не предполагать внутреннюю толерантность. Тут, конечно, есть трудности, связанные с определением границ между тем, что может быть терпимо, а что – нет. Но мы говорим о принципе, и здесь налицо заметные подвижки (яркий пример – избрание Барака Обамы на пост президента США), которые могли показаться нереальными еще десять-двенадцать лет назад.

Устойчивая толерантность требует развития такого качества, как эмпатия. Психологи определяют ее как проникновение в эмоциональный мир другого человека, сопереживание ему. В более широком смысле эмпатию можно охарактеризовать как умение войти в положение другого, «влезть в чужую шкуру». Это позволяет лучше понять другого, что очень важно для каждого жителя нашей маленькой планеты. Американцу или европейцу трудно понять, скажем, жителя Северной Кореи, «почему-то» рыдающего над гробом усопшего вождя. Но если бы американец и француз оказались на месте жителей КНДР, они, скорее всего, тоже бы зарыдали: жить-то хочется. Или взять массовые выступления греков зимой 2011–2012 годов. Некоторые из них жаловались, что минимальную оплату труда довели до «катастрофически низкого уровня» – что-то около шестисот евро в месяц. Россиянину со своей колокольни трудно понять жалобы грека. Но если бы он оказался в его положении не у себя дома, а в Греции, его суждения были бы, наверное, иными.

Органическим дополнением толерантности является этика мультикультурализма, ориентирующая если не на признание эквивалентности (равноценности) культур, цивилизаций и жизненных укладов разных народов земли, то, по меньшей мере, на их мирное сосуществование. Попытки той или иной страны, сколь бы ни была она влиятельна в культурном отношении, выдать свои культурные ценности за универсальные (общечеловеческие), а тем более навязать их силой становятся в современных условиях не просто контрпродуктивными, но и конфликтогенными, а значит чрезвычайно опасными.

Существенный элемент нового сознания – этика потребительского самоограничения, ориентирующая на жизнь по средствам и рассмотрение престижного потребления и гиперпотребления не только как расточительного, но еще и как безнравственного. И это лишь часть этики самообуздания собственных притязаний – национальных, групповых, индивидуальных, которые формируют наши потребности и действия. Homo Sapiens, добившийся за время своего существования немалых успехов, должен помнить, что его вторичность по отношению к природе имеет не только генетический характер и что он, следовательно, должен помнить о границах, которые не вправе переходить.

Отсюда и необходимость бережного отношения к окружающей среде, которая всегда платит взаимностью. В прошлом «платеж» был отложен во времени. Сегодня, утверждают специалисты, реакция среды будет быстрой, ибо антропогенная нагрузка на биосферу близка к предельной.

В число важнейших характеристик нового сознания входит установка на рачительное отношение к природным ресурсам – прежде всего, невозобновляемым, борьба за которые становится все более острой, если не сказать жестокой, и чреватой серьезными международными конфликтами и попытками «передела мира».

И последнее. Необходимость адаптации к миру, формируемому новыми трендами, требует от человека более гибкого сознания, способного оперативно и адекватно отвечать на все новые вызовы. О генералах иногда говорят, что они «готовятся к вчерашней войне». Но это относится не только к генералам. Люди вообще часто готовятся ответить на вчерашние вызовы, а поскольку наши прогностические возможности ограничены, то подготовиться к новым реальным вызовам трудно. Но уже само стремление к отказу от догматизма и излишней самоуверенности в собственной правоте – это шаг в правильном направлении.

Смена одного исторического социального типа другим, одного сознания другим – процесс естественный и обычно длительный, даже в условиях ускорения хода истории. Он тесно связан со сменой поколений, с изменением условий социализации (особенно ранней) и качества ее агентов (семьи, школы, трудового коллектива и т.п.). Но культурные силы общества, представленные образовательными институтами, СМИ, институтами гражданского общества, государственными структурами ведущих стран мира, могли бы способствовать разумному ускорению этого процесса. Для начала важно осознать необходимость таких действий.

 

Примечания

 

1. См. : Fukuyama F. The End of History? // “The National Interest”, Summer 1989. Фукуяма заимствовал представление о «конце истории» у Гегеля. Гегель считал, что «история есть только то, что составляет существенную эпоху в развитии духа» (Гегель Г. В. Ф. Сочинения. Т. VIII: Философия истории. М.; Л., 1935. С. 135) [Gegel’G. V. F. Sochinenija. T. VIII: Filosofija istorii. M.; L., 1935. ], а «субстанцией, сущностью духа является свобода» (Там же. С. 17). Так что «всемирная история есть не что иное, как развитие понятия свободы» (Там же. С. 422). Фукуяма утверждал, что гибель коммунизма привела к повсеместному торжеству либеральной демократии, которая и есть воплощение свободы. Значит, наступил «конец истории».

2. Доклад Национального разведывательного совета США «Контуры мирового будущего». Пер. с англ. М.. 2005.

3. Мир вокруг России: 2017. Контуры недалекого будущего. М., 2007.

4. Мир после кризиса. Глобальные тенденции – 2025: меняющийся мир. Доклад Национального разведывательного совета США. Пер. с англ. М., 2009. (В русском переводе название Доклада изменено. В оригинале оно выглядит следующим образом: Global Trends 2025: A Transformed World).

5. См., в частности: Валлерстайн И. Конец знакомого мира. Социология XXI века. [I. Vallerstajn. Konec znakomogo mira. Sociologija XXI veka]. Пер. с англ. М., 2003; он же. После либерализма. [Posle liberalizma]. Пер. с англ. М., 2003; Войтоловский Ф.Г. Единство и разобщенность Запада: идеологическое отражение в сознании элит США и Западной Европы трансформаций политического миропорядка 1940–2000-е годы. [F. G. Vojtolovskij Edinstvo i razobwennost’ Zapada: ideologicheskoe otrazhenie v soznanii jelit SShA i Zapadnoj Evropy transformacij politicheskogo miroporjadka 1940-2000-e gody]. М., 2007; Лапкин В.В., Пантин В.И. Концепция эволюционного усложнения мировой политической системы (Взгляд из России). [V.V. Lapkin, V. I. Pantin, Koncepcija jevoljucionnogo uslozhnenija mirovoj politicheskoj sistemy (Vzgljad iz Rossii)] Полис 2006 № 1; Поланьи К. Великая трансформация. [K. Polan’i Velikaja transformacija] Политические и экономические истоки нашего времени.СПб., 2002; Greenspan, A.The Age of Turbulence: The Adventures in a New World. N. Y., 2007.

6. См. Баталов Э.Я. Мировое развитие и мировой порядок. [Je. Ja. Batalov Mirovoe razvitie i mirovoj porjadok] М., 2005; Он же. О философии международных отношений. [O filosofii mezhdunarodnyh otnoshenij]. М, 2008; Баталов Э.Я., Носов М.Г. Америка, Европа, Россия в трансатлантическом пространстве. [Je. Ja. Batalov, M.G. Nosov. Amerika, Evropa, Rossija v transatlanticheskom prostranstve] М., 2009.

7. Кузык Б.Н. , Яковец Ю.В. Цивилизации: теория, история, диалог, будущее. [B.N. Kuzyk, Ju.V. Jako-vec Civilizacii: teorija, istorija, dialog, buduwee]. В двух томах. Том II. Будущее цивилизаций и геоцивилизационные измерения. М., 2006. С. 227.

8. См.:http: //www.smoney.ru/print.shtml?2009/ 04/13/10763.

9. Хелд Д., Гольдблатт Д., Макгрю Э., Перратон Дж. Глобальные трансформации. Политика, экономика и культура. [D. Held, D.Gol’dblatt, Je.Makgrju, Dzh. Perraton Global’nye transformacii. Politika, jekonomika i kul’tura]. Пер. с англ. М., 2004. С. 31. Для сравнения можно привести определение глобализации, предложенное А.Д. Богатуровым: «Глобализация – это процесс разрастания в масштабах планеты наднациональной сети-оболочки отношений асимметричной взаимозависимости между всеми субъектами международного взаимодействия – включая государства, а также межгосударственных, надгосударственных и негосударственных игроков» (Современная мировая политика. Прикладной анализ. Под ред А.Д. Богатурова. [Sovremennaja mirovaja politika. Prikladnoj analiz. Pod red A. D. Bogaturova]. М., 2009. С. 44). Эти определения во многом совпадают по сути.

10. Хелд Д., Гольдблатт, Макгрю Э., Перратон Дж. Глобальные трансформации. Политика, экономика и культура. [D. Held, D.Gol’dblatt, Je.Makgrju, Dzh. Perraton Global’nye transformacii. Politika, jekonomika i kul’tura]. Пер. с анг. М., 2004. С. 33.

11. Харви Д. Краткая история неолиберализма. [D. Harvi. Kratkaja istorija neoliberalizma] Пер. с англ. М., 2007.

12. Автор этих строк неоднократно обращался в своих публикациях к вопросу о соотношении понятий «полюс» и «центр силы». См., в частности: Баталов Э.Я. Новая эпоха – новый мир [Je.Ja. Batalov. Novaja jepoha – novyj mir] // «Свободная мысль- XXI». 2001. №1; он же. Мировой развитие и мировой порядок. [Mirovoj razvitie i mirovoj porjadok] М., 2005.

13. Nye Joseph S., Jr. The Future of Power. N. Y., 2011. P. XV.

14. По словам Макса Вебера, глубоко исследовавшего эту проблему, «господство означает шанс встретить повиновение определенному приказу» (Weber M. Staatssoziologie. B., 1966. S. 9). Иными словами, господство того или иного субъекта, будь то вождь или государство, или кто-то еще, над определенной социальной общностью, группой, государством и т.п. предполагает, что последние будут выполнять волю этого субъекта.

15. По словам И. Валлерстайна, «гегемония означает по определению, что существует одна держава, обладающая столь весомыми геополитическими преимуществами, что может навязывать устойчивую систему социального распределения власти всем остальным» (Валлерстайн И. Анализ мировых систем и ситуация в современном мире. [I. Vallerstajn. Analiz mirovyh sistem i situacija v sovremennom mire] Пер. с англ. Спб., 2001. С. 347).

16. Huntington S. Why International Primacy Matters //International Security. 1993. Spring. Vol.17. № 4. P.68.

17. Мир после кризиса. С. 8.

18. Мир после кризиса. С. 60.

19. Мир после кризиса. С.64.

20. Травкина Н.М. Особенности демографической ситуации в США [N.M. Travkina. Osobennosti demograficheskoj situacii v SShA] // США: ключевые сферы и направления социальной политики. М., 2008. С. 34.

21. Червонная С. Этнический фактор в политической системе [S. Chervonnaja. Jetnicheskij faktor v politicheskoj system] // Политическая система США: актуальные изменения. М., 2000. С. 278.

22. U.S. Census Bureau. Percent of the Projected Population by Race and Hispanic Origin for the United States: 2010 to 2050 (NP 2008-T6). August 14, 2008.

23. http://www.pollingreport.com/terror.htm.

24. Ibidem.

25. Этциони А. Безопасность превыше всего. За мужественную и нравственную внешнюю политику. [A. Etzioni. Bezopasnost’ prevyshe vsego. Za muzhestvennuju i nravstvennuju vneshnjuju politiku] Пер. с англ. М., 2010. С. 29. Курсив в тексте Э.Б.

26. На президентских выборах 1992 года в США ни один из кандидатов не имел своего официального веб-сайта, а в 2004 году персональные веб-сайты широко использовались даже на местном уровне. См.: Fiorina M., Peterson P., Voss S., Johnson B. America’s NewDemocracy. N. Y., 2007. P. 130.

27. На эту двойственную роль телекоммуникаций обращает внимание один из старейших исследователей демократии Роберт Даль. Он считает, что «интерактивные системы коммуникаций» могут быть использованы для уменьшения разрыва между элитами и демосом (Даль Р. Демократия и ее критики. [R. Dal’. Demokratija i ee kritiki] Пер. с англ. М., 2003. С. 514). Но тут же предупреждает, что «новые технологии могут быть использованы для нанесения ущерба демократическому процессу» (Там же. С. 515).

28. См., например, опубликованный недавно документ «Стратегия национальной безопасности Российской Федерации до 2020 года» [«Strategija nacional’noj bezopasnosti Rossijskoj Federacii do 2020 goda»] (http//www.scrf.gov.ru/documents/99.html).

29. Кревекер Сент Джон де. Письма американского фермера [Kreveker Sent Dzhon de. Pis’ma amerikanskogo fermera] // Брэдфорд У. История поселения в Плимуте [U. Brjedford. Istorija poselenija v Plimute]; Франклин Б. Автобиография [B. Franklin. Avtobiografija]; Кревекер Сент Джон де. Письма американского фермера. [Kreveker Sent Dzhon de. Pis’ma amerikanskogo fermera] Пер. с англ. М., 1987. С. 535.

30. Разные глобальные тренды в разной мере распространяются на разные страны и регионы мира, но это не лишает их глобального характера, как способности оказывать влияние на судьбы всего мира.

 

 

Современные глобальные тренды и новое сознание [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.intertrends.ru/twenty-eight/02.htm. – Дата доступа: 15.09.2013.